Цена прощения - Татьяна Катаева

Мы бы могли избежать стольких ошибок и боли.

— Катя, передай мне рыбу, пожалуйста, — просит рядом Ева. Она тянется за тарелкой и протягивает её. Я ловлю Еву за руку, останавливая, и сам беру тарелку с рук Кати.

Каждое движение — испытание. Передаю тарелку с едой принцессе, и сердце колотится так, будто готово вырваться. Я вижу её глаза: спокойные, уверенные, как будто весь мир на месте и всё под контролем. Ева улыбается, и эта её улыбка — моё маленькое счастье. Хочу закрыть глаза и просто быть с ней, держать её за руку, не думать о взглядах, о семье, о прошлом. И это будет. Скоро. Когда останемся наконец-то одни.

Я ощущаю её запах, слышу лёгкое дыхание, чувствую тепло кожи, и одновременно внутри меня — лавина эмоций: тревога, злость, ревность, любовь. Всё смешалось, давит, ломает. Но ради неё я готов терпеть всё: холодные взгляды, недоверие, проверки. Всё. Только бы быть рядом.

И когда наши глаза встречаются, я вижу в её взгляде ту же уверенность, что и на пляже. И в этот момент внутри меня что-то щёлкает. Я могу дышать. Я жив, потому что она рядом.

И даже если весь мир против нас, даже если я сам не знаю, как удержать этот баланс, даже если страх сжимает сердце до боли — я знаю одно: я не отпущу её. Никогда больше.

Вечер, как ни странно, прошёл без происшествий. Ни вспышек, ни громких слов, ни того, чего я ожидал, — просто тихое, натянутое перемирие. Словно мы с Эльдаром стояли по разным концам тонкой нити, и каждый знал: дёрни чуть сильнее — порвётся. Поэтому оба держали себя. И всё только ради Евы.

Когда мы поднялись из-за стола и начали собираться, её родители будто намеренно создавали спокойную, мягкую атмосферу. Они окружали Еву заботой, между делом благодарили меня, отец хлопал по плечу, задавал какие-то тривиальные вопросы — словно старались сделать так, чтобы этот вечер стал началом чего-то нового, пусть и хрупкого.

— Спасибо, что пришли, — сказал Давид Дмитриевич, когда мы уже стояли у двери. — Это важно. Для всех нас.

Я кивнул. Не стал говорить, что делал это только ради неё — он и так знал.

Мама Евы обняла её крепко, немного дольше обычного, будто боялась снова потерять. Потом обняла и меня — тихо, осторожно, как будто впервые признала в своём жесте: ты теперь тоже наш, хочешь ты этого или нет.

Мы вышли на улицу. Небо было тёмным, чистым, воздух — прохладным, освежающим. Ева сразу переплела пальцы с моими, словно так мы соединяемся заново после всех этих людей, слов и напряжения.

Когда мы сели в машину, она повернулась ко мне, и в её взгляде было то самое — спокойствие, нежность и что-то такое, что прожигает насквозь.

— Саша… — она тихонько коснулась моей щеки. — Спасибо тебе.

— За что? — хрипло спросил я, не отпуская её ладонь.

— За то, что выдержал. Что не ушёл. Что это всё… — она махнула рукой в сторону дома, семьи, — не испугало тебя. Не отвернуло. — Она наклонилась ближе. — Спасибо, что ты был рядом. Что ты есть.

Слова застряли в горле. Потому что это всё, что я хотел — быть рядом. И всё, чего я боялся — что однажды она скажет «ты не справился».

Но она смотрела на меня так, будто я справился с чем-то куда большим, чем семейный ужин.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Очень. До невозможного.

И в груди что-то сорвалось, рухнуло, разбилось и собралось заново — в одно огромное чувство, которое невозможно было удержать.

Домой мы ехали не спеша. Тихо играла музыка в машине. Ева смотрела в окно и думала о чём-то своём. А я... эгоистично раздевал её уже. Снимал это красивое платье. Потом чулки. Хотя нет. Их оставлю. Сниму только бельё.

Я изголодался по ней. Хотя она и рядом. Но мне всегда мало. Жадина я. Знаю. Главное, что она принимает меня любого.

Стоило закрыть за собой дверь, как воздух изменился — стал плотнее, горячее, будто в этой квартире остались только мы и всё, что мы не могли выразить за тем столом.

Кстати, это не к месту сейчас — но мы переехали. Я не хотел привозить Еву в ту квартиру, где жил человек, который собирался её убить. Я сразу это понял, стоило после больницы нам подъехать к дому. Она даже в подъезд не смогла зайти. Вдруг побледнела. Обернулась ко мне и, открыв рот, начала тяжело дышать. Словно задыхалась.

Я подхватил её под руку и увёл обратно в машину. Я понимал, что больше я её туда не привезу.

Зато те два дня, пока мы искали новую квартиру, прошли задорно и весело. Мы ездили по всему городу, просматривали квартиры, вид из окна. Мы смеялись. Это было... как свежий глоток воздуха в наших отношениях. Словно на секунду я смог забыть, что чуть её не потерял.

Ева подошла ко мне, и я вернулся мыслями в нашу новую квартиру. Шаг, ещё шаг. Её руки поднялись в воздух, и она меня обняла. Просто прижалась всем телом, так крепко, что я почувствовал, как её сердце бьётся прямо в моё.

— Я скучала, — выдохнула она в мою шею. — Скучала по нам. Вот таким вот простым и счастливым. Мы же не будем больше...

Мне больше не нужно было ничего. Ни слов, ни объяснений.

— Не будем, — не знаю, что скрывалось за её «мы не будем», но я точно знал, что в наших отношениях больше не будет частицы «не».

Я поднял её лицо ладонями, провёл большим пальцем по щеке — и поцеловал. Сначала осторожно, как будто боялся снова ранить её своей силой. Потом глубже. Горячее. С отчаянной, почти больной нежностью.

В этой близости не было спешки. Только необходимость. Тоска. И то чувство, которое я держал в себе все эти недели: я мог потерять её. И потому сейчас хотел принадлежать ей полностью.

Ева отвечала так же — жадно, смело, будто в каждом её прикосновении было: я здесь, я живая, я твоя.

Мы двигались вслепую, будто нас вело не тело, а чувство, которое переполняло обоих. Я ощущал её дыхание, тепло кожи, вибрацию тихих вздохов.

Она была словно огонь — тёплый, живой, настоящий. Тот