Цена прощения - Татьяна Катаева

Уже в спальне я набросился на неё как зверь. Сделал то, о чём так долго мечтал. Я снял платье. За ним бельё. Оставил на своей девочке только чулки. Её длинные ноги казались ещё длиннее. Аккуратная грудь двигалась при вдохе и выдохе. И стонал только от возможности смотреть на неё.

Ева подошла медленно. Она стащила с меня водолазку, затем медленно освободила от пояса. Расстегнула ширинку и опустила брюки вместе с трусами. Я сделал шаг в сторону, чтобы освободиться от них, и подошёл ближе к Еве. Мне хотелось всего одновременно. И целовать её, и облизывать грудь, и трогать между ног, и входить в неё до упора. Хотелось впиться в губы и целовать до потери контроля. С ней мне хотелось всего.

— Я люблю тебя, — шепчу и делаю ещё шаг ближе. Кладу руки на бёдра и вжимаю в себя. Тело к телу. Душа к душе.

— И я тебя. Сильно-сильно. Как же я тебя люблю.

А потом я делаю всё, чего желаю. Правда, по очереди. Сначала кладу принцессу на кровать. Целую грудь, живот, пупок, жемчужину. Играю с её клитором, как с музыкальным инструментом. Но при этом рот Евы издаёт разные ноты и вариации наслаждения. И лишь потом, когда моя девочка взрывается в ярком оргазме, я наконец-то вхожу в неё до упора.

Движения быстрые, стоны громкие. Хлопки влажные. Мы мокрые от пота и возбуждения. Ева выгибает спину, кричит моё имя и во второй раз кончает. А я ещё делаю несколько движений, достаю член и, глядя на неё, в ярком оргазме — кончаю.

Вот такой мой рай. Чистый и добрый. Этот рай зовут Евой. Пока ещё Высотниковой, но в скором будущем она снова станет Лисицкой. Это я вам обещаю.

Когда мы наконец просто лежали, прижавшись друг к другу, я провёл пальцами по её волосам и прошептал то, что боялся сказать вслух все эти дни:

— Ты самое главное, что у меня есть. И я больше никогда тебя не отпущу.

Ева улыбнулась, уткнулась носом в мою шею и выдохнула:

— И не нужно. Я всё равно никуда не уйду.

И впервые за много ночей я смог спокойно закрыть глаза.

Глава 39. Саша

Утро было замечательным. Мы с Евой сначала приняли душ вместе, а потом готовили завтрак.

Через каких-то три месяца я собираюсь вернуться на фирму отца. Пора снова брать правление на себя. Семья, спасибо ей большое, объединилась и весь год держала бизнес на плаву. Никто из них не сомневался в том, что я выгребусь. Просто мне нужно было время и отдых.

Фотосессии стали тем самым бальзамом для души. Отдушиной, я бы сказал. Я продолжал искать в лицах людей эмоции, чувства… Сейчас мне это уже не нужно. Потому что я всё это нахожу в родном лице. Самом-самом родном. Но пока у нас есть ещё три месяца отдыха. Думаю, сразу после свадьбы мы полетим отдыхать.

Ева пока тоже не хочет возвращаться к своей работе. Говорит, что всё, что ей надо для счастья, теперь у неё есть. Кажись, мы в друг друге видим весь мир. Хотя нет. Не кажись — а так и есть.

Мы жарили яйца — точнее, я пытался жарить, она мешала, обнимая меня со спины и целуя в шею. Мы пинали друг друга бёдром и спорили, кто будет нарезать фрукты. И смеялись. Просто смеялись, будто последний год не был сплошным кошмаром. Будто ничего не угрожало. Будто жизнь наконец-то решила дать нам передышку.

И именно в такие моменты я понимал — ради этого я и живу.

Мы сидели за завтраком, тёплый свет падал на стол, а Ева сияла — по-другому это не назвать.

Она держала чашку кофе двумя руками, болтала ногой под столом и смотрела задумчиво в окно, в котором виднелся Михайловский собор.

— Знаешь… — начала она, всё так же глядя в окно, но с улыбкой, адресованной явно мне. — Я хочу свадьбу.

— Я и так знал, что ты хочешь свадьбу, — усмехнулся я. — Мы же обручены как-никак.

— Нет, — она поворачивает голову ко мне, и, ухватив печенье, кидает его в рот. И с набитым ртом продолжает глагольствовать свои мысли: — Не просто свадьбу. А Свадьбу-у-у. Большую. Огромную. Человек на двести.

Я чуть не подавился кофе.

— На двести? — я заглянул ей в глаза, ожидая подвох. — Ты шутишь?

Ева рассмеялась — звонко, так искренне, что это смягчило любое сопротивление.

— Ага. Хочу, чтобы весь мир знал, какая я счастливая. Чтобы каждый, кто когда-либо сомневался, видел, что мы вместе. Что мы… — она наклоняется ко мне и шепчет: — настоящие. В первый раз мы боялись, что о нас узнают. Тайно расписались. В этот раз хочу по-другому.

Я усмехаюсь, тяну её за руку, и она оказывается у меня на коленях — тёплая, мягкая, живая.

— Если ты хочешь свадьбу на двести человек — будет свадьба на двести человек, — шепчу ей в губы. — Хочешь тысячу — значит организуем стадион.

Она смеётся и целует меня — быстро, по-настоящему счастливо.

— Я люблю тебя, Лисицкий. Даже когда ты паникуешь при слове “торжество”, — хохочет уже вовсю.

— А я люблю тебя, даже когда ты планируешь геноцид моего кошелька, — отвечаю я.

Она шлёпает меня по груди, снова смеётся, а я просто держу её, благодарный миру за эту секунду.

После мы собираемся на приём к Дарине.

В машине мы поём дурацкие песни. Она — громко, фальшиво, но так мило, что у меня сердце тает. Я — вполголоса, стараясь не мешать её “концерту”.

Она делает вид, что это очень важный дуэт, и заставляет меня подпевать. И я подпеваю. Потому что ей хочется. Потому что я могу. Потому что это такая мелочь, но делает её счастливой.

Мы уже поднимаемся в лифте и ждём когда на экране загорится нужный нам этаж.

— После сеанса поедем смотреть площадку для свадьбы! — решает она.

— Уже нашла? Когда успела? — удивляюсь я и перевожу на неё взгляд. Мы как раз остановились на светофоре.

— Нашла. Три. Думаю, нам нужна помощь Дариши. Она скажет, где энергия лучше. А ещё Дианы — она сможет нормально сбить цену, чтобы не сильно таил твой кошелёк. У неё в этом талант.

— Дарина нужна, чтобы объяснить мне, зачем нам гигантская свадьба. Тут без психиатра никак, — теперь моя очередь подшучивать.

— Этого никто уже не объяснит, — смеётся Ева. — Смирись, дорогой, и готовь