Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

расточительно, как — только может тот, кто — не знает цену). Его смех — утром — когда она просыпалась — и — он уже — не спал — лежал — смотрел — на неё. Его руки — вечером — расплетающие ей волосы — медленно — прядь за прядью — будто — ритуал. Его голос — ночью — шёпотом — имя — её имя — так, как больше — никто — никогда. Планы. О детях. О доме. О — жизни — длинной, обычной, их.

Счастье. Обыкновенное. Огромное. Незнающее — себе цены.

А потом —

Весна.

Она — поехала. К отцу. В усадьбу Тачибана. Три дня — «я скоро, не скучай, три дня». Его лицо — в воротах — недовольное, ворчливое — «три дня — долго» — но — улыбающееся. Его рука — помахавшая. Его — фигура — уменьшающаяся — за спиной — в окошке паланкина.

Усадьба. Отец — постаревший, тихий. Чай. Разговоры. Вечер. Утро. Второй день. Сад — в цвету — сакура — белая — прекрасная — и — она — вышла — под крону — потому что — красиво — потому что — хотела сорвать ветку — для него — привезти — «смотри, какая» —

Удар.

Спина. Между лопаток. Не — больно (секунду — не больно — только — толчок — как — кто-то ударил кулаком). Потом — больно. Очень. И — колени — мягкие. И — земля — близкая. И — лепестки — белые — перед глазами — падающие — медленные — красивые. И — красное — на белом. На — её кимоно. Расплывающееся. Мокрое. Тёплое.

И — темнота.

И —

Глава 47. Его память

Она рассказывала долго.

Не на энгаве — там ветер, там открытое пространство, там мир, который мог подслушать. Внутри. В их комнате, при единственной лампе — масляной, тёплой, бросающей круг рыжего света на татами между ними. Кацуро сидел напротив, прямо, неподвижно, как на военном совете — привычка: выслушать полностью, до конца, не перебивая, обработать, ответить. Но руки его, лежащие на коленях, выдавали то, чего лицо не показывало. Сначала они были спокойны. Потом — нет.

Аяме говорила тем ровным голосом, которому научилась за шесть жизней: без дрожи, без лишних слов, без эмоций, мешающих смыслу. Излагала факты. Их первую жизнь — как историю. Вот свадьба. Вот год счастья — обыкновенного, неоценённого, растраченного щедро, как тратят те, кто не знает, что дни бывают последними. Вот его рисунок — неумелый, кривой, нежный (при этих словах его пальцы на коленях дрогнули — впервые). Вот её поездка к отцу. Вот сад Тачибана, сакура в цвету, белые лепестки. Вот нож — между лопаток. Темнота.

Вот его крик.

— Ты держал меня, — сказала она, глядя ему в глаза и не отпуская взглядом. — На коленях. В саду Тачибана. Под сакурой. Лепестки — в крови. Ты кричал моё имя, пока не сорвал голос. А потом попросил. Не богов — мироздание. Вселенную. То, что слушает, когда горе настоящее. Сказал: «Верни. Забери всё — только верни».

Тишина.

Его лицо — она читала лица шесть жизней, знала каждое микродвижение, каждую тень. Но сейчас не могла прочесть — потому что слишком много всего одновременно. Челюсть, сжатая до белых желваков. Глаза — неподвижные, с расширенными зрачками. И что-то на дне — ворочающееся, огромное, рвущееся наружу, но ещё не прорвавшееся.

— Цена была — забвение, — продолжила Аяме мягче, осторожнее. Она видела, как тонок лёд под его неподвижностью. — Твоё. Навсегда. В каждом кругу ты просыпался чистый. Без памяти обо мне. Без знания, что мы были мужем и женой. Что любили друг друга. Что ты отдал всё, чтобы я...

— Хватит.

Одно слово — тихое, но такое, от которого она замолчала мгновенно. Не потому что приказал. Потому что его голос — ровный технически — содержал под собой гул, как перед землетрясением. Тишину перед обвалом.

Молчание. Минута. Две. Лампа потрескивала, фитиль чуть дымился. Кацуро смотрел на неё, но не видел — взгляд обращён внутрь, ищущий, копающий в собственной памяти, как в завалах после обрушения. Его пальцы на коленях то сжимались в кулаки, то разжимались — снова, снова, как пульс.

— Рисунок, — сказал он наконец, хрипло. — Я знал. На энгаве, когда сказал тебе — это не было... — замолчал, сглотнул, кадык дёрнулся. — Не воспоминание. Но что-то. В руке, в пальцах. Ощущение кисти — тонкой. И ты — напротив. С распущенными волосами. Ощущение, что самое важное в мире — передать правильно линию твоей шеи.

Его голос сломался на последнем слове. Едва заметно — трещина тонкая, почти неуловимая. Но она услышала.

— Кацуро...

— Шесть раз, — перебил тихо, глядя теперь на свои руки, на кулаки. — Ты сказала — шесть раз ты умирала. И я был рядом. Каждый раз. И не знал.

— Ты не мог знать. В этом суть. В этом цена, которую ты...

— Мне нужно — сейчас — не здесь, — сказал он ровно. Слишком ровно. Поднялся с татами — стремительно, плавно, тело подчинялось даже когда всё внутри рушилось. Повернулся к двери. Вышел.

Шаги по коридору — быстрые, удаляющиеся. Аяме не пошла следом. Знала — шесть жизней наблюдения за тем, как он справляется с ударами: сейчас ему нужно пространство. Воздух. Время — обработать. Как рану: сначала шок, потом боль, потом — принять.

Она осталась. При лампе. На татами. Ждала.

Он вернулся на рассвете.

Аяме не спала — не могла; лежала на футоне, глядя в потолок, считая тени. Услышала дверь — тихую, осторожную. Он думал, что она спит, старался не разбудить.

Она села в темноте. Лампа давно погасла. Его силуэт в дверном проёме — тёмный, неподвижный. Секунду стоял. Потом вошёл, закрыл дверь. Темнота — полная.

Его дыхание — не ровное. Рваное. Как после бега, но не бег. Он шёл — куда-то — может быть, по саду кругами, как зверь в клетке; может быть, к той сакуре, их, зелёной теперь; может быть, к пруду — смотреть в тёмную воду и искать на дне то, что вернулось.

— Аяме, — его голос в темноте. Низкий. С чем-то незнакомым, чего она не слышала ни в одном из кругов.

— Я здесь.

Шорох ткани, шагов. Он опустился рядом, на футон. Не лёг — сел. Она