Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

— Я вспомнил, — сказал он.

Два слова. Тихих. И под ними — бездна.

— Всё? — прошептала она.

— Всё.

Тишина. Темнота. Его дыхание, рваное. Её — замершее.

— Твои волосы, — сказал он в темноту, не ей и ей одновременно — как произносят вслух, чтобы убедиться в реальности. — Как пахли утром. Когда просыпался раньше тебя и лежал, и смотрел, и боялся дышать, чтобы не разбудить. Твой смех у реки летом. Когда я обрызгал тебя — нарочно — и ты визжала, и смеялась, и швырнула в меня сандалию...

Замолчал. Резко. Аяме в темноте протянула руку, нашла его руку на колене, сжатую в кулак так, что костяшки — каменные.

И мокрую. Липкую. Тёплую. С металлическим запахом.

— Кацуро, — быстро, тревожно, обхватив его руку обеими своими. — Что ты...

— Стакан, — коротко. — В кабинете. Не заметил.

Она поняла, не видя: он сжал — пока вспоминал. Сжал так, что стекло лопнуло, осколки впились в ладонь. Его сила — огромная, тренированная — и хрупкий стакан, не имевший шанса.

— Дай мне, — мягко и властно. Потянула его руку к себе, развернула ладонью вверх. Провела пальцами — осторожно — ища осколки. Нашла один — маленький, торчащий. Вынула аккуратно. Он не вздрогнул. Оторвала полосу от нижнего кимоно — белая ткань на его ладонь, обматывая туго. Привычные движения — за шесть жизней научилась.

— Шесть раз, — сказал он, пока она перевязывала. — Шесть раз я был рядом. И не спас.

Глава 48. Под сакурой — иначе

День выдался жарким.

Первая настоящая жара — летняя, густая, неподвижная — накрыла Кёхану к полудню, и город притих под ней, как зверь, прижавшийся к земле. Даже ветер замер: ни одна ветка не шевелилась в саду поместья Минамото, ни один лист не вздрагивал на той огромной старой сакуре, что стояла в центре — раскидистая, тёмная, густо-зелёная. Просто дерево. В зелёных листьях, без единого лепестка, без единого намёка на белое. Обыкновенное летнее дерево — клён, вишня, что угодно — если не знать. Если не помнить.

Они оба помнили.

Аяме пришла в сад первой — ближе к вечеру, когда жара чуть спала и тени удлинились. Встала под кроной — в пятнистой тени зелёных листьев — и смотрела вверх. На ветви, которые весной гнулись под тяжестью белых гроздьев. Которые каждый год, каждую весну, в каждом кругу — были последним, что она видела перед темнотой. Сейчас они были просто ветвями, покрытыми листвой, и на них сидели цикады, и пели, и ничего не знали о том, сколько раз под этим деревом проливалась кровь.

Его шаги она услышала издалека. Тяжёлые. Уверенные. Знакомые настолько, что тело — прежде разума — определяло: Кацуро. Расстояние, скорость, настроение — по одному лишь звуку подошв на гравии. Шесть жизней она слушала эти шаги, и в каждой они значили разное. Угрозу. Расчёт. Надежду. Страх.

Сейчас они значили — его.

Он остановился рядом. Не касаясь — в полушаге. Тоже посмотрел вверх, на крону. Молчал. Долго. Цикады пели, тени ползли по гравию, вечер густел вокруг них — медленно, как мёд.

— Ты пять жизней думала, что я убийца, — сказал он наконец.

Не вопрос. Утверждение. Голос — ровный, спокойный. Генеральский. Тот, которым он констатировал потери после сражения: без эмоции, без надрыва, просто — факт, который нужно произнести вслух, чтобы он перестал гноиться внутри.

Аяме не отвела глаз от ветвей.

— Да.

— Пять жизней ты была рядом со своей смертью, — продолжил он, и голос не дрогнул, но она услышала — под ровностью — усилие, которого это стоило. — И считала ею меня.

— Да.

Простое слово. Честное. Она не стала оправдываться — не стала говорить «у меня были основания» или «каждый раз ты стоял надо мной с кровью на руках» или «что мне оставалось думать». Всё это было правдой. Но правда — не оправдание. Правда — просто правда. Пять жизней подозрения, пять жизней страха, пять жизней рядом с человеком, которого считала убийцей и от которого не могла отойти, потому что он притягивал — необъяснимо, неодолимо, так, что она злилась на собственное тело за предательство.

Теперь она знала — почему. Тело помнило первую жизнь. Тело знало его руки раньше, чем разум вспомнил.

Кацуро повернулся к ней. Она почувствовала его взгляд — тяжёлый, полный — прежде, чем встретила его глазами.

— А я шесть жизней приходил к тебе, — сказал он. Тише. Медленнее. Каждое слово — отдельно, как камень, положенный на ладонь. — Не зная зачем. Как лунатик. Как проклятый. Ноги несли, и я не мог объяснить себе — почему — каждую весну — к этому дереву. К тебе. Не знал, что ищу. Не знал, от чего бегу. Просто шёл.

Он замолчал. Вдохнул — глубоко, как перед прыжком.

— Потому что часть меня помнила, — закончил. — Даже когда я сам — не помнил ничего.

Аяме наконец повернулась к нему. Его лицо — вечернее солнце, пробившееся сквозь листву, лежало золотыми пятнами на его скулах, на шраме, на переносице. Его глаза — тёмные, больные, живые — смотрели на неё без защиты. Без генеральской брони. Без стен. Впервые за все их общие жизни — голый. Весь.

— Часть тебя всегда меня находила, — сказала она. Мягко. Без упрёка, без горечи — просто констатация. Как он — минуту назад.

Кацуро усмехнулся — коротко, без веселья. Опустил глаза. Посмотрел на свои руки — левая, перевязанная, с пятном проступившей крови на белой ткани.

— И всегда опаздывала.

Тишина.

Цикады смолкли — на секунду — на две — как бывает вечерами, когда одна волна звука затихает, а следующая ещё не началась. В этой секунде тишины между ними не было ничего, кроме правды — голой, тяжёлой, горькой. Шесть раз он приходил. Шесть раз — на секунду позже. Шесть раз видел белое кимоно и красное на белом, и лепестки, и её лицо — неподвижное — и не понимал, почему мир рушится. Не понимал — откуда это горе, несоразмерное, невозможное, для чужой женщины — незнакомки — случайности.

Не для чужой. Для жены. Которую забыл.

Аяме почувствовала — как защипало в глазах.