История Кузькиной матери - Марьяна Брай

сразу на стол. В отдельном сарае, где пахло дымом и специями, развернулась настоящая мастерская. Мясо солили в огромных деревянных кадках, шпиговали чесноком, натирали смесью засушенных трав, а затем подвешивали в коптильне. Я стояла рядом, вдыхая густой аромат можжевеловых веток и наблюдая за слаженными движениями Тимофея.

Наблюдала не из праздного любопытства. По природе своей я мало кому доверяла. В моей прежней жизни в отдельные годы умение выживать зависело не от того, сколько у тебя денег, а от того, что ты умеешь делать своими руками и головой. И сейчас я понимала: если завтра по какой-то причине я останусь одна, я должна знать, как засолить этого кабана и как не дать своему сыну умереть с голоду. Я запоминала всё: сколько соли нужно на пуд мяса, как долго его вымачивать, при какой температуре коптить. Эти знания казались мне куда более ценными, чем умение танцевать мазурку или вести светскую беседу.

 Стены нашего дома становились стенами нашей крепости, а погреба и кладовые – её арсеналом. И чем сильнее завывал ветер снаружи, тем уютнее и безопаснее казалось внутри. Мы были готовы к зиме. По крайней мере, к зиме физической. А вот к зиме социальной, с её балами и интригами, я, кажется, совсем не была готова.

Жизнь вошла в размеренное, почти первобытное русло, подчинённое законам природы, а не общества. Снег, мороз, заготовка припасов – всё это было настоящим, понятным и важным. Я почти забыла о странном разговоре с Василием, списав его на очередную причуду местного дворянства. Мысль о бале казалась такой же далёкой и нелепой, как воспоминание о гудке электрички из моей прошлой жизни.

И именно в один из таких тихих вечеров, когда за окном начинала завывать метель, а мы с Кузей сидели у камина и читали вслух, в ворота постучали. Удивленная и, понятное дело, встревоженная Мария пошла открывать, а через несколько минут вернулась, стряхивая с шали снег. За ней следовал закутанный в тулуп человек, от которого пахло морозом и лошадью.

Это был посыльный. Он протянул мне плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный сургучом, с витиеватым вензелем «Т». Я вскрыла его с некоторым трепетом, не понимая, чего ожидать. Текст, выведенный каллиграфическим почерком, был кратким, почти приказным.

 Елизавета Глебовна Тимофеева извещала меня, что будет рада видеть в своем доме на ежегодном осеннем балу, который состоится через две недели. И в конце, словно контрольный выстрел, шла приписка: «Полагаю, что в связи с окончанием положенного срока Вашего траура, Вы почтёте за честь вновь присоединиться к нашему скромному обществу.».

 Я несколько раз перечитала эти строки. «Почтёте за честь». «Скромное общество». Формулировки были вежливыми, но за ними чувствовалась стальная воля человека, привыкшего, что его приглашений не отклоняют.

Первой, совершенно рефлекторной мыслью было: «Василий!». Это его рук дело. Напомнил, подсказал, устроил. Я уже почти разозлилась на эту бесцеремонность, на то, что он решает за меня, куда идти и что делать. Но я тут же себя остановила, мысленно одернула. Запретила себе так думать. В этом времени, в этом обществе всё было иначе. Молодой мужчина, пусть и из уважаемой семьи, не станет давать советы пожилой влиятельной даме, почти что местной королеве, кого ей приглашать на бал. Это, мне казалось, было бы верхом неприличия, нарушением всех мыслимых и немыслимых правил.

 Елизавета Глебовна явно не та женщина, которой можно было бы что-то «подсказать». Значит, это её собственная инициатива? Или… так принято? Может, местное общество решило, что пора вдове Алле Кузьминичной перестать быть затворницей и официально «выйти на рынок невест»?  или я просто преувеличиваю, и мне будет положено сидеть в сторонке с такими же, как я, вдовами?

Письмо в моих руках вдруг показалось невероятно тяжёлым. Оно было не просто приглашением. Оно было вызовом. И я прекрасно понимала, что мой отказ будет значить одно – исключение их этого самого общества.

Письмо Елизаветы Глебовны так и осталось лежать на столе, словно немой укор. За ужином, когда Василий уже давно ушёл и, казалось, все волнения дня остались позади, я все же решила поделиться новостью с Алёной.

Надеялась, может, она подтвердит мои опасения, что идти туда совершенно незачем.

– Алёна, тут… пришло приглашение на бал к Тимофеевой, – начала я осторожно, наблюдая за её реакцией. Её глаза округлились, а потом вспыхнули таким живым интересом, что я тут же поняла: моей надежде на «нет» не суждено сбыться. Она всплеснула руками и, словно беспокойная наседка, принялась суетиться вокруг меня, забыв про неубранную полностью со стола посуду.

– Барыня! Да как же это замечательно! – щебетала она, расхаживая по кухне. – Наконец-то! Вот я же говорила, что нужно вам развеяться! Это же сам Бог велел!

И наша кухарка, словно воспрявшая, встряхнувшаяся после слишком спокойного существования, принялась сыпать целым перечнем неотложных дел, которые нужно было решить как можно быстрее:

– Платье! Срочно нужно новое платье! Или хотя бы старое перешить! А туфли? А прическа? Уложить волосы, ленты, может быть, жемчуг вплести? А перчатки! Без перчаток на бал ни-ни! А украшения? У вас же, барыня, остались эти чудесные серьги с изумрудами…

Чем больше она говорила, тем сильнее я уверялась, что мне туда совершенно не надо. Предстоящая суета, эти бесконечные приготовления, светские условности – всё это казалось мне неподъёмным грузом. Я хотела лишь покоя и возможности заниматься своими делами, а не вот этой вот… «светской жизнью».

– Алёна, да подожди ты, – попыталась я остановить поток энергии, но она была неудержима.

– И что вы наденете? Нужно что-то светлое, но не слишком вызывающее! Вы же вдова, но уже не в строгом трауре. Может быть, сиреневое? Или нежно-голубое? Да-да, голубое вам очень к лицу будет, подчеркнёт глаза!

Я уже почти открыла рот, чтобы твёрдо сказать «нет», когда в наш женский спор совершенно неожиданно вмешался Кузьма. Он до этого сидел тихо, доедая с чаем кусочек сладкого рулета, но теперь поднял голову. Брови его были нахмурены, и он смотрел на нас с Алёной так серьезно, что я даже слегка опешила.

– Алёна, помолчи, пожалуйста, – произнёс он совершенно по-взрослому, и тон был таким спокойным и уверенным, что повариха, к моему удивлению, тут же замолчала, раскрыв рот. Кузьма перевёл взгляд на меня. –