Чары в стекле - Мэри Робинетт Коваль

– Чтобы придать этим действиям видимость объективности, к занятиям были привлечены и мои братья. И если кто-нибудь из нас хоть в чем-то недотягивал до совершенства, нас наказывали. Наказания варьировались от плетей до лишения еды. Однажды отец на несколько часов подвесил меня за руки, чтобы я уяснил, что они даны мне не для того, чтобы плести чары. В качестве ответного жеста я научился плести чары пальцами ног. По сути, моя способность преодолевать ограничения физических возможностей, сдерживающие остальных чароплетов, прямо проистекают из попыток моего отца меня остановить – так что за это я, пожалуй, даже могу сказать ему спасибо. Равно как и за знания французского, немецкого, латыни, за навыки верховой езды, кулачного боя и за умение орудовать клинком. Даже мой почерк – результат его стараний.

Теперь Джейн понимала, откуда взялись все те способности, что Винсент продемонстрировал по пути в Бинш, когда на дилижанс напали. И хотя эти способности в итоге спасли их всех, цена, уплаченная за них, все равно казалась неоправданно высокой.

– А где все это время была твоя мать?

– Моя мать очень красива. – В этой фразе ощущалось куда больше осуждения, чем одобрения. Согнув локти, Винсент наклонился так, что практически уткнулся носом в каминную полку. – Как и полагается третьему сыну, я отправился в Итонский колледж изучать право. И, конечно же, изучал, потому что ничего другого делать не умел: у меня никогда прежде не было свободного времени. Все минуты, не занятые уроками, я отдавал изучению чар. А в Итоне у меня впервые появилась свобода, не ограниченная ничем. И ты не представляешь, как это было здорово – ошибаться и не получать за это никакого наказания, кроме разве что не самой высокой оценки.

– И поэтому ты теперь считаешь, что искусство не должно быть ограничено рамками?

– Именно так. – Винсент поднял голову и потер переносицу. – Так продолжалось года два или около того, а потом произошел тот инцидент с часовой башней, и до ушей его сиятельства дошли слухи о том, чем я занимаюсь в свободное время.

Прежде я думал, что уже видел своего отца в гневе, но то, что произошло тогда, не шло ни в какое сравнение с его предыдущими вспышками. Однако кое-что изменилось: он больше не представлял для меня физической угрозы. Тут он, конечно, сам был виноват. – Винсент улыбнулся – холодно и горько. – Он угрожал полностью отрезать меня от семьи, но так как право я изучал точно так же старательно, как и все другие предметы, которые мне преподавались, я сделал встречное предложение. В обмен на небольшой пансион я согласился отказаться от родового имени и больше никогда не беспокоить его. В случае отказа я собирался предать огласке его неудовольствие мной и продолжал бы заниматься чароплетением под его фамилией. Угроза публичного позора оказалась достаточно весомой.

Джейн вспомнила, как Винсент пришел просить ее руки, и сглотнула подступивший к горлу комок. Он ведь привел с собой поверенного в семейных делах и снова назвался родовым именем.

– Ты был готов отказаться от любимого искусства и снова занять столь незавидное положение, чтобы жениться на мне?

– Да. – Винсент вернулся на стул и взял ее за руки. – Джейн, у меня не было ничего, так что я боялся, что твой отец откажет мне в моей просьбе. А я не был готов так рисковать.

– И после всего, что произошло, твой отец принял тебя обратно?

– Ни один из моих старших братьев пока что не обзавелся наследником. – Винсент мягко коснулся ее живота. – Вот почему я не стал писать ему о нашем будущем ребенке. После того, как ты приняла меня тем, кем я был, и мы продолжили работать с чарами, у меня не осталось причин цепляться за фамилию Гамильтонов. И если – когда – мой отец узнает о том, что в мире появился еще один потенциальный Гамильтон, он сделает все, что только сможет, чтобы тоже приложить руку к его воспитанию.

При мысли о том, чтобы позволить столь черствому человеку хоть как-то участвовать в их жизни, Джейн содрогнулась.

– Ничему подобному не бывать.

– Да, не бывать. – Винсент указал на бумаги, лежащие на столе. – Но теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда говорил, что Ив Шастен вполне мог быть – и, скорее всего, был – привлечен на сторону бонапартистов. Если между ним и его отцом имеется хотя бы малая толика отчуждения, бонапартисты вполне могли этим воспользоваться и сыграть на его тщеславии, сделав упор на кровное родство с Наполеоном.

Джейн поморщилась, осознавая его правоту.

– Ив как раз растратил все карманные деньги, а его отец, как мне думается, вряд ли отнесется к этому с пониманием.

– Уже одного этого хватит, чтобы Ив присоединился к бонапартистам, а если уж присовокупить все остальное… Надеюсь, я все-таки ошибаюсь.

Они продолжили разбирать оставшиеся бумаги. Винсент, опершись на спинку стула Джейн, пояснял непонятные моменты. И несмотря на то, что Джейн буквально трясло от тех откровений, которыми поделился муж, она в то же время не могла не радоваться тому чувству локтя, на котором зиждился их брак, – в последнее время это чувство все чаще уступало место напряженности и неловкому молчанию. Для нее было огромным счастьем иметь возможность задавать прямые вопросы и получать на них такие же честные ответы. И пусть сами по себе эти ответы внушали беспокойство, но осознание того, что поведение Винсента, прежде казавшееся ей признаком охлаждения чувств, на самом деле было вызвано необходимостью блюсти секретность, приносило невероятное облегчение. Джейн раз за разом укоряла себя за то, что в такой момент ее больше всего занимает такая пустая мысль, и все же раз за разом возвращалась к ней: Винсент любит ее.

Несмотря на то, что конспирация не входила в список искусств, в которых чета Винсента достигла какого-то мастерства, за этот вечер они шаг за шагом сумели вместе проработать план совместных действий.

* * *

А наутро Джейн снова испытала прилив тошноты. Сложно было сказать, что стало тому причиной: состояние здоровья или мучившее ее беспокойство.

К тому моменту, когда она проснулась, Винсент еще не ушел из комнаты.

– У тебя по-прежнему проблемы?

– Со мной все в порядке.

– Ты зеленая. – Винсент прищурился. – Я бы, скорее, назвал этот оттенок вердепомовым, а не зеленым Хукера, но уж точно не изумрудным[58]. Разве что изумрудный в смеси со свинцовыми белилами.

– Перестань, иначе сейчас поедешь в Брюссель.

– Будет весьма странно, если я туда поеду. – Винсент мигом растерял всякую веселость. – Все здравомыслящие