Наследник для императора-дракона. Право первой ночи - Екатерина Гераскина

слишком молод, чтобы увидеть истинное лицо своего отца. Слишком неопытен, чтобы понять, как тонко и умело им манипулировали. Для него отец был не тираном, не честолюбивым стратегом, не человеком, готовым пожертвовать собственными детьми ради власти. Для него он был кумиром и опорой.

И в этом была трагедия.

Потому что Эрэйна предательство уже коснулось. Он успел увидеть, как близкий человек, его родной отец, способен отдать приказ на убийство собственного сына. Он знал цену любви, замешанной на власти. Он слишком рано понял, что для их отца дети — не дети, а инструменты.

И что бывший император даже Эрэйна не собирался оставлять в наследниках, как говорил всегда и всем.

Потому что Эрэйн — бастард. Сын без имени. Без законного права.

Пока он был удобен — он был наследником. Сильным, перспективным, гордостью Империи. Но это «пока» всегда имело срок. Рано или поздно его отец всё равно взял бы законную жену. И сын, рождённый в официальном браке, стал бы единственным истинным наследником.

Эрэйн нужен был как весомое оружие в войне с Демонами, но и то… бывший император испугался его силы. Испугался в итоге, что если Эрэйн проявит себя на войне и выйдет героем, народ пожелает видеть на троне именно его. Бывший император не мог допустить такой популярности своего бастарда. Он должен быть лишь теневым оружием, рабом: сильным, но недостаточно; умелым, но не совсем.

И об этом Эрэйн узнал… уже умирая. Когда отец проткнул его грудь отравленным клинком, а потом и вовсе располосовал всю грудь.

Когда его тело, ещё тёплое, но почти безжизненное, сбрасывали в Гиблый лес — как ненужную вещь.

Предательство стало последним, что Эрэйн услышал перед тем, как его выбросили умирать.

И от этой мысли у меня внутри всё сжималось.

А Ройсберг ещё жил в иллюзии. И потому теперь они по разные стороны баррикад.

Какая невыносимая пропасть между двумя мальчиками, которых изначально превратили в оружие.

Я сидела и чувствовала, как у меня сжимается грудь.

Каким нужно быть сильным, чтобы всё это выдержать?

Сколько раз Эрэйн оставался один на один со своей болью?

Сколько раз делал выбор не из добра и зла — а из меньшего зла?

Эрэйн говорил спокойно. Почти отстранённо. Но я видела — это не равнодушие. Это дисциплина. Это умение держать лицо.

Император не может позволить себе слабость.

А я видела мужчину. Мужчину, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Которому пришлось убивать. Которому пришлось принять, что родной брат — враг. Которому пришлось скрывать собственную ипостась. Которому приходится каждый день нести бремя власти на своих плечах.

Я сжала кулаки. Он не нуждался в жалости — я это понимала. Жалость унижает. Жалость делает слабым. Но как же я хотела… Как же мне хотелось дать ему не жалость, а опору. Поддержку. Чтобы Эрэйн знал — дома ему не нужно быть императором.

Дома можно быть просто мужчиной, который устал, которому больно.

Я положила ладонь на живот.

Я уже знала, что никогда не поступлю так со своим сыном или дочерью. Каким бы он ни родился. Полукровкой. Не драконом. С чужой магией. С непонятной силой.

Я буду любить его.

Без условий.

Без требований.

Без ожиданий.

И никогда не превращу в инструмент.

В груди стало горячо. Вот почему Эрэйн меняет Империю. Не ради власти.

Но ради будущего.

Ради детей, которым не придётся выживать в Лесу.

Ради полукровок, которых не закуют в рабские ошейники.

Ради того, чтобы брат не становился врагом.

Время перевалило за обед. Эрэйн ненадолго вышел, отдавая распоряжения, а я осталась одна.

И всё прокручивала в голове. Честолюбивые драконы. Двойные стандарты. Чистота крови — как оправдание жестокости.

Сколько же боли было принесено? Еще одним потрясением стало, что Огненных драконов тоже уничтожили из-за надуманного страха. Прадед Эрэйна боялся потерять трон и считал Огненных слишком сильными. И с подачи Демонов уничтожил некогда мирный клан.

Я больше не могла злиться на Эрэйна за то, что он затеял фиктивную свадьбу. Я вообще больше не могла на него обижаться. Теперь я знала всю правду. И о том, как его отравили и как он искал меня по туманному предсказанию, но нашел, когда было поздно (и я была замужем) и как его дикая сущность рвалась из него. Как он не понял, что мы истинные, хотя его вело от меня и моего запаха, что я так хорошо прятала не то, что связь, а даже свою драконицу.

Вся эта правда горчила и отдавала запахом тлена.

Как же ужасно, что, когда Империя стоит на пороге войны с демонами, а кланы так разрозненны, более того — соперничают друг с другом и даже воюют.

И даже то, что сделал Эрэйн, даже то, как он избавился от мятежников в столице, не отвернуло меня от него. Я понимала его. Понимала, почему он действовал жёстко. Понимала, что иначе нельзя было сохранить порядок.

Но даже на этом судьба всё равно подкидывает ему… нам проблемы.

Нам придётся вместе сражаться за жизнь нашего малыша.

Когда Эрэйн вернулся, я уже знала: больше молчать нельзя. Теперь, когда метки не было, я могла говорить свободно. И пришло время рассказать ему всё, что произошло со мной.

Глава 51

Я начала рассказывать всё с самого начала. О том, как хотела отпроситься к матери, а оттуда уже сбежать, после того как поняла истинную суть собственного супруга.

Я рассказала, как пошла в библиотеку и случайно стала свидетельницей разговора, не предназначавшегося для моих ушей.

О сборе мятежников. О том, что мой супруг оказывал им финансовую помощь. О том, что они в ответ обещали ему земли Вересковых долин. О том, что генерала собирались убить. И о том, что отец моего мужа собирался жениться на его вдове.

Эрэйн слушал внимательно. Только желваки ходили по его лицу. Мы ненадолго прервались, когда нам принесли еды. Он дождался, пока я поем, и лишь после этого позволил разговору продолжиться.

Я рассказала о сестре, любовнице моего мужа. Но император об этом знал.

Меня слегка потряхивало, когда я вспоминала всё это.

Эрэйн пересел из кресла ко мне на кровать и крепко сжал мои плечи. Я смотрела вниз, на свои руки, и продолжала говорить.

Сестра выдала нас обеих, когда я подслушивала и её тоже клеймили.

Я рассказала, что у мятежников принято делить женщину между всеми. Что это напугало меня сильнее всего. Что я пыталась сбежать — всеми правдами