Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Мари перевела взгляд на практика.

— Да, очень. Но это — не совсем то, верно?

— Да, это можно назвать путешествием души. Мы отправимся за черту памяти, чтобы выяснить, что на подсознательном уровне тебя беспокоит. Расскажи, что тревожит, с каким запросом ты пришла?

— Мне снятся сны. — Мари нервно прикусила губу и обвела взглядом комнату, чтобы собраться и заодно не задерживаться на чудаковатой на вид девушке.

— Что за сны такие, что они мешают жить? — Задала наводящий вопрос регрессолог.

— Это не только сны на самом деле. Но мне кажется, кому рассказать, меня примут за сумасшедшую.

— Ой, я с таким сталкиваюсь ежедневно, так что уже давно стараюсь относиться ко всему философски. — Рассмеялась Нионилла. — Смотри, предупреждаю, иногда клиенты могут видеть неприятные моменты из прошлого, но именно это и нужно, чтобы понять, какой урок не усвоен и мешает жить. Итак, если это не только сны, то что?

И Мари рассказала. И если вначале она чувствовала неловкость, то в конце повествования уже говорила спокойно и уверенно. То ли Ни так на неё действовала, располагала к себе, то ли просто Мари надо было выговориться.

— Однозначно, — вынесла вердикт девушка с тату, — что-то случилось в прошлой жизни такое, что сейчас требует обратить на себя внимание.

Регрессолог поднялась с кресла и ушла в соседнюю комнату. Вернулась она с пледом, которым и прикрыла Мари.

— Оставлю дверь открытой, пусть помещение проветривается. А тебе под пледом будет комфортнее. Давай сформулируем запрос, а потом начнем погружение.

Нионилла встала, включила на компьютере лёгкую, медитативную музыку и вернулась на свое место.

— Теперь слушай внимательно и постарайся следовать за моим голосом. — Попросила она спокойным глубоким голосом и Мари подчинилась. — Закрой глаза и попытайся почувствовать свое тело. Так… Представь, что оно очень тяжёлое. Оно наливается в каждой клеточке, в каждой жилке и мышце. Почувствую всю его тяжесть.

На Мари накатилась свинцовая усталость. Она, и правда, была словно пудовыми кирпичами придавлена к креслу.

— Вот так, хорошо. Ощути свое тело тут, в кресле. А теперь прислушайся, чувствуешь, что кончики пальцев на правой руке становятся легче, невесомее?

Мари заострила внимание на пальцах правой руки и поняла, что так и есть — одна рука лежала на подлокотнике легко и свободно.

— Теперь обрати внимание на левую руку, с ней происходит то же самое. Привыкни к этому ощущению.

Повинуясь мягкому, убаюкивающему голосу мастера, Мари расслабилась. Глаза её были закрыты, сама она вроде бы бодрствовала, но слова звучали, словно через слой ваты. Мари будто воспарила над кушеткой, над всем этим бренным миром, она больше не чувствовала проблем и суеты.

— Когда я посчитаю до трех, ты откажешься в том месте, что сыграло поворотную роль в твоей прошлой жизни. Не пугайся, отвечай на мои вопросы. Знай, что я рядом. Раз… Два… Три…

Глава 42

День, когда все изменилось

Нионилла замерла на мгновение, а затем продолжила:

— Мари, ты слышишь меня? Что ты видишь вокруг?

— Вокруг темно, — ответила девушка и не узнала свой голос. Он дрожал. Отчего-то хотелось плакать.

— Посмотри на свои руки. Ты видишь их?

Мари мысленно опустила взор и вдруг среди обступающей её темноты увидела маленькие ручки.

Мари огляделась и поняла, что сидит на любимой кушетке маменьки в большой зале. Напротив нее виднелось три окна, по две высокие створки в каждом, занавешенные тяжелыми бархатными шторами с подхватами, и Мари была уверена — окна выходят на улицу. Это была гостиная их петербургского дома. Особняк этот небольшой с огромными дворцами, как на Английской набережной, сравнить было невозможно, но Мари успела полюбить этот дом. В детстве они редко бывали в столице. Отец служил, а матушка, хоть и стремилась в Свет, одна выехать на сезон в Петербург не могла. И только, когда Мари исполнилось тринадцать, они стали перебираться на зимовку из имения в этот дом.

А все потому, что огромными трудами Ханне Бориславовне удалось пристроить Лео в Морской Шляхетский корпус, и мать не могла оставить дражайшего детку без опеки. Но Мари не злилась на брата: в конце концов, его стараниями и она узнала, что такое столица, не по рассказам, а в самом деле. Правда, стать гардемарином брату так и не пришлось. В своей мечте он довольно быстро разочаровался. Учеба не задалась с самого начала и вскорости Леопольд уже больше жил при маменьке, нежели учился, пока не был отчислен по причине слабого здоровья. А мать только выдохнула — морских офицеров она также не выносила.

Дом Ренне не сказать, чтобы стоял на окраине, но располагался в той части города, где селилось родовитое, но теперь обедневшее дворянство вперемешку с богатыми мещанами. От того околоток их был приличным, но на визитах в богатых домах место проживания редко упоминалось. Хотя, ежели поразмышлять, у Ренне хотя бы был свой собственный дом и им не приходилось теснить на сезон знакомых и дальнюю родню.

Купить землю и построить здесь особняк стоило мадам Ренне немалых сил, отец проматывал деньги виртуозно, и чем больше он тратил на любовниц, вино и карты, тем отчаяннее мать пыталась влезть в Высший Свет.

Она вечно была недовольна домом, его скромной обстановкой, тряслась над мебелью и посудой, что добывались невероятными усилиями и считала каждую копейку. Мари же дом любила. Он был небольшим, но уютным, со множеством укромных уголков, где можно было спрятаться и от рассерженной маменьки, и от любившего пригубить отца, и от противного Лео, чьим главным делом ежедневно было допекать Мари.

Сейчас же, когда Мари было 19, он все так же любил пошутить над ней, но теперь она не обращала на это внимания, ибо привыкла.

Мари была встревожена. Ханна Бориславовна таинственным голосом сказала, что сегодня они ждут гостей и Мари никак не могла взять в толк, о ком речь.

Она сидела на старинной, кажется, ещё середины прошлого, XVIII века кушетки, которая была особой ценностью для матери — её приданным, которое юная Ханна привезла из немецких земель, увлёкшись молодым черноусым офицером Карлом Ренне. С ним она пустилась в главную авантюру всей его жизни — отправиться в далёкую, холодную Россию, чтобы служить Императрице Екатерине. Теперь эта кушетка стала тем предметом, что напоминал матери и о безвозвратно утраченной юности и о роковой ошибке, которую она совершила.

Мари волновалась. Третьего дня матушка отказала Арсеньеву в визите, объяснившись тем, что его невеста, дескать, захворала. Это было неправдой, и юная