Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Арсеньев к ней писал безостановочно и Дуняшка, то и дело ускользавшая то за дровами, то к соседям, то в лавку, уже вызывала подозрения. Митя спрашивал об её самочувствии, и Мари приходилось врать, подыгрывая Ханне Бориславовне.

Между тем, в доме царило оживление. Несмотря на непогоду, а метель бушевала больше суток, мадам Ренне затеяла чистку ковров. Бедные горничные, никак не ожидавшие столь странных указаний, недоумевая таскали тяжеленые персидские полотна на снег и топтались по ним, вычищая от пыли. Все это было странным. А теперь ещё этот таинственный гость, которого ждали мать и Леопольд. Мари услышала об этом утром, осторожно прокравшись к кабинету и подслушав обрывок разговора.

Нехорошее предчувствие зародилось в душе. Но Мари успокаивала себя, как могла: что может такого случиться? Ведь Митя после бала у Голицыных просил её руки. Об этом известно всему Петербургу. Сам Государь благословил их. Не может же статься, чтобы сговоренный брак расстраивался?

Мари вела себя безупречно, Арсеньеву кроме нее тоже никто не был интересен, и девушка решила, что волнуется зря. И все-таки тревога не отпускала.

Дверь в гостиную отворилась и в комнату вошла мать. Она была не одна. В след за нее в комнату вошел Хрептович — человек, которого девушка боялась до полуобморока. Если Дмитрий Васильевич был открыт сердцем и взглядом, всегда пылко выражал свои чувства, то от господина Хрептовича веяло холодом. Создавалось впечатление, будто он и не человек вовсе, а глыба льда. Мари казалось, что в нём нет ни капельки человеческого тепла. Она старалась поскорее уйти, если вдруг он оказывался рядом. А надо сказать, со знакомства в салоне Элен Суворовой Ириней искал встреч. Он непременно появлялся там, где появлялись Ренне. Мари смутно догадывалась, кто докладывал польскому графу об их визитах, ибо Леопольд сделался необычайно дружен с новым их знакомым. Все это пугало бедную девушку, будто бы она предчувствовала что-то.

Мари отчаянно просила Деву Марию, чтобы та поскорее управила их с Митей свадьбу, но канцелярия никак не выдавала казённых денег, требуя бесконечных бумаг. Арсеньев обивал пороги кабинетов сановников, пытаясь получить обещанное Александром Павловичем и умолял Мари подождать. И она ждала.

Мари прозвала его «eisiges Herz». *

— Видите, Ириней Иоахимович, ничего от вас не скрываю. Все как есть, дабы вы наглядно могли видеть. — Грустно улыбаясь, Ханна Бориславовна вошла в гостиную. — Не желаете ли чаю?

— С удовольствием выпью, мадам.

— О, Мари и ты здесь? — Притворно удивилась мать, хотя еще четверть часа назад приказала ей покинуть свою комнату и ожидать тут, в зале. — Сыграй нам на клавесине, Kind. У тебя это отлично получается. Нынче в моду входит фортепиано, но клавесин — это так чудесно. Это напомнит нам с господином Хрептовичем о далёкой родине.

— Позвольте поприветствовать вас, Мария Карловна! — Приблизился к ней граф и Мари пришлось подать руку для поцелуя.

Она была без перчаток и от того вся эта сцена казалась ещё более откровенной.

— Ну что, дети мои, поговорите, а я отойду на минутку, отдам распоряжение насчет чаю. Милая, сделай всё, чтобы господин граф не скучал.

— Да, Mutter. — Пролепетала Мари, опустив глаза и поспешила ускользнуть от него подальше — к изящному резному столику, на котором хранились ноты. Граф усмехнулся, но ничего не сказал. Он невозмутимо отошел к окну и рассматривал улицу, по-хозяйски отодвинув бархатные шторы.

Мари намеренно долго выбирала, что сыграть. Когда тянуть дольше уже было невозможно, она взяла необходимую тетрадь и подошла к клавесину.

— Что предпочитаете: Моцарт или Гайдн? — Спросила она, стараясь не показать волнения. Но голос предательски дрогнул.

— Es spielt keine Rolle* — Отмахнулся Хрептович.

Не музыку он пришел послушать в дом Ренне.

«Eisiges Herz»*, пронеслось в голове Мари. Она так назвала его про себя после знакомства у Элен Суворовой.

Девушка поспешила сесть за инструмент.

— Играете ли вы в четыре руки, Мари? — Гость сделал шаг, вновь приближаясь к ней.

— Крайне редко, почти никогда. Я сбиваюсь. — Стушевалась девица.

Ей хотелось вскочить и уйти прочь от этого крайне неприятного человека. Зачем же мать устроила ей эту ловушку? Зачем оставила с ним наедине, когда как с Мити не спускает глаз?

Граф усмехнулся уголками губ и отодвинулся на два шага.

Потом они пили чай и Мари навсегда запомнила его вкус: терпкий, с горчинкой, с ароматом смородиновых веток.

— С собственных угодий, со смородиновых листом, — расхваливала мать. — Все по-простому, зато от души, Ириней Иоахимович!

И Хрептович хвалил, неспешно отпивая из изящной фарфоровой пары обжигающий напиток.

Мари еле выдержала этот визит. Она знала, чувствовала, что самое жестокое ждет её после ухода гостя.

Так и вышло.

Мари, как приклеенная, сидела на кушетке, рассматривая узор ткани — вычурный, с множеством жёлтых завитков на потертом синем бархате. Мебели, как и всему дому, требовалось обновление.

Мадам Ренне вернулась в гостиную, проводив гостя. Мари крепко сжала в руке Митин подарок — четки из вулканита. Ей казалось, что они защитят, не дадут матери разрушить ее хрупкое счастье.

— Ты вела себя отвратительно. — Заявила Ханна Бориславовна с порога.

— Я была почтительна, как того требует этикет.

— Это же надо! Такой человек навестил её, а она сидит со скучным видом, будто оглоблю проглотила.

— Мне не интересен граф. Меня волнует моя свадьба. — Подала голос Мари и тут же пожалела, что эти слова вообще слетели с ее уст.

Лицо Ханны Бориславовны перекосило от злобы:

— Не смей мне напоминать об этом. Помолвка — ещё не свадьба! Я поспешила, совершила ошибку, но сделаю все, чтобы ее исправить.

Мари пришла в ужас. Так не бывает. Если просватали, назад дороги нет!

— Нет, матушка! Я прошу вас, умоляю, не препятствуйте! Вы же дали согласие! — Мари была близка к истерике.

— Мало ли, что я дала! Он же нищ, как церковная мышь. Хочешь скитаться всю жизнь по гарнизонам? Прозябать среди болот под Новгородом или где там у них имения?

— У Мити много земель, он сказывал. У нас будет дом, он будет служить, добьется регалий и почестей. Ему уже благоволит Александр Павлович. Он же наградил его за дело при Голымине.

Мать саркастически расхохоталась. В этот момент она показалась Мари страшным чудовищем — с такой ненавистью Ханна Бориславовна упоминала об Арсеньеве.

— Ах, Мари! Какая же ты у меня еще глупая! Любовь Императора слишком скоротечна. Сегодня он благоволит одним, а завтра уже и не замечает их. Я тоже поверила твоему папаше, что обещал мне златые горы, да