Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Наталья в квартире не отказала. Кроме того, она отругала Мари за скоропалительный побег из Петербурга.

— Ну, и чего ты добилась, дуреха моя? Ничего не выяснила, не выслушала Митю своего, не разобралась с ситуацией, а уже сбежала. Я только рада, что ты из материнского гнезда выпорхнуть решила, с удовольствием тебя приму под свое крыло, — хохотнула подруга, — но ты подумай, Маришечка, над моими словами — в жизни нельзя принимать решения так скоро. Столько всяких нюансов существует, столько особенностей, что нужно хорошенько все взвесить, прежде чем делать окончательные выводы.

— Наташ, ты не понимаешь, — попыталась объяснить Мари, которую опять потянуло на слезы, — он меня обманул, задурил мне голову. И ладно бы я поняла, ради чего все это было, но, ведь, мотив-то не ясен. Что же мне делать было? О чем с ним разговаривать?

— В том-то и дело, Маруська, что не все там просто, с твоим Арсеньевым, зуб даю. Но это надо обдумать. Ох, — спохватилась вдруг гримерша, — я убегаю, Мари, у меня сегодня подработка — накрасить девчонок на выступление, Сергеич разрешил. Ты давай, поезжай за вещами, а потом дуй ко мне на квартиру, там и поговорим и все обсудим.

Мари выдохнула — хотя бы Наталья ее не подвела. И пусть, она тоже была непростой дамой, со своими тараканами, только у кого их нет? Мари и надо-то только некоторое время перекантоваться, пока не сможет наскрести на аренду отдельной жилплощади. Пусть это будет и не респектабельный центр, а обыкновенная панелька на окраине города, Мари то было совершенно не важно — главное, она будет чувствовать себя самостоятельной и перестанет зависеть от Юлианны Борисовны.

Старшая Ренне встретила дочь холодно и высокомерно, но Мари иного и не ждала. Поздоровалась на пороге и попыталась войти в комнату. Юлианна Борисовна стояла в дверном проеме подбоченясь и смерив непокорную дочь высокомерным взглядом.

— Вы только посмотрите, кто это почтил старуху-мать своим вниманием? Никак, блудная дочь вернулась за своими скромными пожитками. Ты сразу уйдешь, даже чаю не откушав? — Холодно поинтересовалась матушка.

Мари вдохнула поглубже, стараясь сдерживаться.

— Привет, мам. Ты права, я только за вещами. Но можешь не смотреть на меня так строго. Я не хочу с тобой ругаться, правда. Я просто поняла, что мне нужно уехать, нужно начать жить отдельно.

Юлианна Борисовна насторожилась.

— Как это отдельно? Да ты в театре копейки зарабатываешь! Думаешь, тебе хватит, чтобы снимать квартиру? — Пренебрежительно выплюнула маменька и, едва сдерживая себя от гнева, добавила. — Или будешь содержанкой у этого своего Арсеньева? Будешь влачить вместе с ним жалкое существование, мотаясь по гарнизонам?

— При чем тут он, мама? Если тебя волнует только это, то отныне в моей жизни нет никакого Арсеньева. — Мари не смогла скрыть своего отчаяния. — Просто мне тридцать лет, я должна научиться в конце концов сама за себя решать и жить, ориентируясь тоже только на себя. Иначе я никогда не…

Мари осеклась так и не произнеся вслух «не отлеплюсь от тебя», но судя по выражению лица маменьки, она итак все поняла. Но, на удивление Мари, проигнорировала правду, переспросив совсем про другое:

— То есть, ты не вместе с этим проходимцем? — Старшая Ренне будто выдохнула.

Мари боялась, что мать устроит сейчас сцену, с которой обязательно приложится битая посуда, обвинения во всех смертных грехах с продолжением в виде сердечного приступа и скорой помощи, но Юлианна Борисовна была озадачена совсем иным. Девушка разозлилась.

— Да что ты у меня только о нем спрашиваешь, как будто это — самое важное на свете: чтобы я не была с Митей вместе. Если тебя только это волнует, то нет, мы не вместе и вряд ли когда-то будем, после всего что… — Мари не могла больше сдерживаться. Она всхлипнула, сдерживая слезы, но не смогла с собой совладать. Слезы катились по щекам сами.

Юлианна Борисовна побледнела и часто задышала:

— Что он сделал? Что натворил этот прохвост?

— Он меня обманул и поэтому я не хочу даже говорить об Арсеньеве.

Впервые с самого раннего детства Мари вдруг захотелось броситься в материнские объятия и все рассказать, пожаловаться, чтобы она укрыла, пожалела ее, защитила от внешнего мира, от ее девичьего горя.

— Вот, видишь, Мари, а я тебе говорила, что он обманщик. — Нравоучительно сказала мать и порыв, спонтанно возникший в душе Мари, угас, так и не проявившись. Юлианне Борисовне всегда было важнее сказать последнее слово, а не поддержать дочь.

— Я сама это знаю. — Мари растерла слезы по щекам и прошла в свою комнату, чтобы собрать вещи на первое время.

— И куда же ты собралась, если и слышать об Арсеньеве не желаешь? — Спросила растерянно маменька.

— Я поживу пока отдельно, у Натальи. А потом сниму квартиру. — Бесцветным голосом ответила Мари.

Юлианна Борисовна поджала тонкие губы:

— Ну ясно, дома же хуже тебе, чем у какой-то хабалки.

— Мама, прекрати! — Не выдержала девушка. Ладно, мать нелестно отзывалась о Дмитрии, Мари и сама была на него рассержена, но Наталью оскорблять — это совершенно уже немыслимо!

— Что ж, давай, поживи самостоятельной жизнью. Посмотрим, через сколько ты не выдержишь совместного проживания с этой базарной бабой и вернешься домой. — Процедила старшая Ренне и уплыла в гостиную и уселась на свою любимую антикварную кушетку, давая таким образом понять, что разговор с непутевой Мари окончен.

Девушка, стараясь как можно быстрее собраться, побросала в неразобранную из поездки в Питер сумку кое-какие вещи и поторопилась удалиться: в квартире витало напряжение. На пороге Мари, вдруг испытав привычное чувство вины, обернулась и на секунду притормозила:

— Мама, я тебя очень люблю, но так надо. Я должна пожить отдельно.

Ответом ей было молчание.

Мари выдохнула и покинула, несмотря ни на что, любимую квартиру, в которой прошло ее детство и вся сознательная жизнь.

Дверь за Мари захлопнулась, и в квартире повисла привычная тишина. Юлианна Борисовна любила эту тишину и всегда принуждала к ней Мари, которая бывало вздумалось расшалиться, бегать по длинному коридору, смеяться громко, неприлично. Тогда старшая Ренне всегда одергивала дочь, вынуждая вести себя степенно, воспитанно. То, что чувствовала в этот момент девочка, ее мало волновало — главное воспитание, порядок, благовоспитанность. Но Мари — егоза, она часто нарушала благословленный порядок, чем невероятно бесила мать.

В этой оглушающей, но такой успокаивающей тишине вдруг раздался звонок в дверь, и