Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

Я напрягаюсь.

— Отсюда до Тундрейна долгий путь, — бормочу я. Мне не следовало бы оправдывать молчание отца, он не должен игнорировать меня, но эта потребность все равно живет во мне.

— Да, — мягко говорит он. — Да, я уверен, они просто задерживаются.

Я благодарна за эту ложь.

Иногда ложь, в которую мы хотим верить, позволяет двигаться дальше.



Холодная плитка остужает босые ступни, когда я выхожу из горячей купели. Иду к дивану, предвкушая чтение книги о медицине Арбинжа. Ноги гудят после долгих часов, проведенных в лазарете, и я пропускаю через икры волну исцеляющей энергии.

Едва я успеваю устроиться поудобнее среди мягких подушек, как слышу это.

Громкий раскат грома.

Слишком громкий.

Во рту пересыхает.

С тех пор как я прибыла в Арбинж, здесь было несколько гроз, но все они были короткими и тихими — обычно днем, когда я была либо с Зевом, либо в лазарете, где гром почти не слышен.

Очередной удар, еще громче прежнего.

Тихий всхлип срывается с моих дрожащих губ.

Дождь настойчиво и беспощадно хлещет по стеклам.

Я дышу часто и прерывисто.

Вспышка молнии разрезает небо.

Забыв о книге, я ныряю под одеяло, натягивая его на голову.

Я в безопасности. Я в безопасности. Я в безопасности.

Это просто гроза.

Гром гремит громче. Ближе.

Он колотится в ушах, в самом сердце.

Мама? Где ты?

Дождь лупит по окнам сильнее, кажется, стекло вот-вот треснет.

Громкие шаги на лестнице. И я знаю. Я просто знаю.

Это не мама.

Это никогда больше не будет мама.

Мне нечем дышать. Я делаю судорожные, беспорядочные, бесполезные вдохи. Воздуха не хватает. Можно ли задохнуться вот так?

Гроза больше не звучит как гроза.

Она звучит как топот сапог. Как крики.

Как та ночь, когда моя жизнь разлетелась вдребезги.

Молния вспыхивает, заливая комнату светом даже под одеялом. Я сворачиваюсь калачиком. Позор. Жалкое подобие принцессы. Руки дрожат, обхватив колени.

Рога деревянного олененка впиваются в ладонь, когда я сжимаюсь еще сильнее.

Двери распахиваются. Тяжелые сапоги стучат по полу.

Меня ищут.

— Майя, — зовут они грубыми, чужими голосами. — Принцесса Майя, выходи. Мы не причиним тебе вреда.

Ложь, ложь, ложь.

Дверца шкафа с грохотом открывается. Свет ослепляет меня. Сильные руки хватают за плечи, выволакивая наружу.

Матрас прогибается, одеяло сдергивают. Мозолистые ладони обхватывают мои руки.

— Майя, открой глаза.

— Нет! Нет, нет, нет! — Я бьюсь и извиваюсь, пытаясь вырваться. — НЕТ! НЕТ!

— Майя, — снова зовет голос. В каждом слоге пульсирует паника.

Я узнаю этот голос.

Узнаю его каждой клеточкой тела.

Его дыхание сбивается на следующих словах:

— Майя, это я. Ты в безопасности, маленькая моя. Открой глаза.

Я перестаю бороться. Я узнала его. Это он. Я в безопасности. С ним я в безопасности.

Я открываю глаза.

Это Зев. И его лицо выглядит таким же сломленным, как и я сама.

Я бросаюсь в его объятия, растворяясь в привычном запахе.

Рыдания сотрясают мое тело, но он крепко держит меня.

И не отпускает.

Глава 37



Я в безопасности.

В объятиях Зевейра я в безопасности.

Он баюкает меня, прижимая к своей мощной груди, и нашептывает успокаивающие слова, пока вокруг бушует шторм. Его крупная ладонь выводит уверенные круги на моей спине, якорем удерживая рядом.

Каждый удар грома эхом отдается в моей груди.

Зевейр вытирает мои слезы подушечками больших пальцев, продолжая шептать слова утешения, едва различимые за звоном в ушах. Но я чувствую их — как мерный барабанный бой, вытягивающий меня из темноты.

Спустя часы или, может, всего несколько минут, шторм стихает, сменяясь мелким дождем. Тело дрожит в его руках. Я выжата — усталость проникла до самых костей, будто мышцы все еще помнят этот страх. Я чуть отстраняюсь, совсем немного, и смотрю в лицо мужа. Его серые глаза полны тревоги, между нахмуренными бровями залегла глубокая складка.

Я прерывисто вздыхаю.

— Спасибо, — шепчу я, слова царапают пересохшее горло. — Мои глаза расширяются. Приливы, поглотите меня. — Делегация Волки. Ты должен был…

— Все в порядке, — мягко говорит он, отводя в сторону влажную прядь волос. — Мой отец и брат позаботятся об этом. А я должен позаботиться о тебе.

Сердце пропускает удар. Не знаю, что сказать, как выразить горячую благодарность, что разливается внутри меня, словно ласковое течение.

Я знаю, чего хочу, но бушующий шторм в груди пугает. Страшно, что мне снова причинят боль — и что я сама причиню ее.

Поэтому я молчу, просто позволяя себе растаять в крепком кольце его рук.

— Ты говорила, в Тундрейне бывали грозы? За последние два десятилетия? — спрашивает он, длинными пальцами вычерчивая узоры на моем плече.

— Почти каждый месяц. Иногда по несколько раз.

— И что ты делала?

Я сглатываю стыд, хотя тот готов меня задушить.

— Плакала. Пряталась. — В моих словах звучит уничижение. — Иногда теряла сознание прямо в постели. — Я бросаю на него быстрый взгляд. Не знаю, что заставляет меня сказать следующее, но хочется быть с ним честной. Я должна ему хотя бы это, после всего, что он сделал. — А когда стала старше, то не всегда была… одна. То есть, я никогда, мм. Но… — Я умолкаю, не зная, как объяснить отношения с Даком.

Его пальцы замирают на моей коже.

— Тебя это расстраивает? — шепчу я.

Он сжимает челюсти, его руки крепче обхватывают меня.

— Мне плевать, что было до меня. — Он медлит, затем вздыхает. Пальцы спускаются по лицу, движение пропитано разочарованием. — Нет, это неправда. Мне не плевать. На самом деле, я сгораю от ревности. Но я не буду корить тебя этим. Тогда ты еще не была моей женой.

Я молчу мгновение, внутри пульсирует странная смесь эмоций.

— У тебя были любовницы. — Это не вопрос.

— Да, — тихо признается он. Его железная хватка чуть ослабевает. — Но последняя была за несколько месяцев до нашей встречи.

— Ты когда-нибудь был влюблен?

Во рту горчит. Не уверена, что хочу знать ответ.

— Нет. Большинство людей кажутся мне… разочаровывающими. Я быстро теряю интерес. — Его взгляд встречается с моим. «Но не с тобой», — словно говорят его глаза.

Мы погружаемся в тишину, не то чтобы совсем уютную, но и не тягостную.

— Твой отец, — медленно произносит Зевейр. — Он утешал тебя во время штормов?

Я напрягаюсь в его объятиях.

— Нет. Ни разу. — Тяжело говорить, когда горло набито осколками льда. — Он знал,