Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

— Лунайра.

— Красивое имя. Что тебя беспокоит, Лунайра?

Она кусает губу, косясь на Созона, который стоит у стола в нескольких шагах от нас.

— Мои ежемесячные кровотечения, — шепчет она. — Это ужасно больно. Иногда я даже не могу встать с постели. — Она прижимает руки к низу живота и морщится. — Простите, что беспокою вас по такому пустяку… Вы лечили мою подругу на прошлой неделе, у нее был сломан палец. Она сказала, вы поймете.

Я кладу руку ей на плечо.

— Лунайра, если что-то причиняет тебе боль, в этом нет ничего пустякового. Я рада, что ты пришла.

Изнурительные боли при цикле не редкость. Я могла бы поставить временный блок, который вовсе прекратит кровотечения — как себе много лет назад. Но я закусываю губу. Если со мной что-то случится… если я больше не смогу исцелять, уеду из Арбинжа или если следующее покушение окажется успешным — Лунайра никогда не сможет зачать, пока не найдет другого целителя, способного снять блок.

А в Арбинже это почти невозможно.

— Я сниму боль, — говорю ей. — У Созона есть травяной тоник. Пей его по вечерам, он облегчит дискомфорт ночью. Приходи завтра, если боли останутся. Я дам тебе еще.

Ее заразительная улыбка полна благодарности. Я прижимаю светящиеся ладони к ее животу, направляя силу. Лунайра с облегчением выдыхает, напряженные плечи расслабляются.

— Спасибо, — шепчет она, ее зеленые глаза сияют. — Огромное спасибо, принцесса.

— Конечно. На выходе возьми у Созона тоник. — Я напускаю на себя строгость. — И я серьезно. Если завтра будет болеть — возвращайся.

Когда Лунайра уходит, раздается бесстрастный голос Созона:

— Время перекуса, принцесса.

Я стону.

— Я съем фрукты позже.

Созон выпрямляется, сурово глядя на меня поверх очков.

— С меня спустят шкуру, если принц узнает. Фрукты. Сейчас же. Пожалуйста.

— Я никогда не позволю ему высечь вас.

— Чудесно. Моя судьба в руках хрупкой принцессы. Очень обнадеживает.

Из меня вырывается взрыв смеха.

— Пусть я хрупкая, зато убедительная! В крайнем случае я вылечу вам спину.

Созон строго смотрит на меня, хотя уголки его рта подрагивают.

— Созон, какого хрена? — рокочет глубокий, хриплый голос из коридора. Созон замирает, его темные глаза за стеклами очков расширяются от паники. В лазарет влетает Зев, на его лице гнев самого неба. — Ты только что назвал мою жену «хрупкой»?

Кровь отливает от лица Созона, он делает неуверенный шаг назад.

— Сир, я не хотел…

— Оставь его в покое, Зев. — Я упираю руки в бока и гневно смотрю на него. — У меня совсем не останется друзей, если ты будешь всех пугать. Не обращай на него внимания, Созон.

Медик низко кланяется Зеву, очки едва не соскальзывают с его переносицы. Он поспешно скрывается в кладовой, что-то бормоча под нос и качая головой.

Зев скрещивает руки на широкой груди.

— Ты считаешь уместным советовать подданным игнорировать меня?

В ответ я одариваю его самой лучезарной улыбкой.

Тихо усмехнувшись, он зачерпывает половником овощное рагу из тележки в углу — дворцовые слуги знают, что еду нужно присылать и в лазарет — и усаживается на койку напротив, так близко, что наши глаза оказываются на одном уровне.

Когда Созон уходит, Зев сбрасывает маску принца, на его лице появляется озорство.

— Мне нужны ваши услуги, целительница.

— Ох? — Упрямая улыбка тянет уголки губ вверх. — И что же вас беспокоит, мой господин? Вы выглядите как большой и сильный мужчина. — Смешок вырывается у меня, как я ни пытаюсь сохранить серьезный вид.

— Моя жена, — шепчет он, и тембр его голоса падает. — Она сводит меня с ума.

Зев подносит ложку к моему рту и ждет, пока я съем немного теплого наваристого рагу.

— Не уверена, что целитель здесь поможет, — шепчу я.

Еще ложка.

— Я думаю, ты — единственный человек, который может помочь.

Я складываю руки на груди.

— И как же именно она сводит вас с ума?

— Она меня околдовала. Когда я не рядом, меня одолевают мысли о ней: что она делает, поела ли она, счастлива ли. — Его голос становится еще ниже. — Думает ли она обо мне.

Еще одна теплая ложка. Мой язык на мгновение касается края прибора, и взгляд Зева тут же устремляется к моим губам.

— А когда она со мной, — продолжает он, не отрывая жгучего взгляда, — мое сердце не знает покоя, пока она не окажется в моих руках. Я едва справляюсь с обязанностями. Весь дворец сплетничает о бестолковом принце, который по уши влюблен в жену.

Он отставляет миску и протягивает руку. Наши бока соприкасаются, когда я сажусь рядом, и тяжесть его руки на моих плечах кажется удивительно приятной.

— И вы хотите, чтобы я сняла это заклятие? Желаете обрести покой? — Я нарочно хмурюсь.

— Вовсе нет. Я хочу, чтобы ты помогла мне наложить такое же заклятие на нее. — Он наматывает прядь моих волос на длинный, изящный палец. — Скажи мне, как заставить ее тосковать по мне? Так же, как тоскую я.

Его лицо приближается, пока расстояние между нами не становится ничтожным.

Сердце колотится. Я не могу ни о чем думать, когда меня окутывает его дурманящий дымный аромат. Мы посреди лазарета, кто угодно может войти, скоро вернется Созон, но мне плевать.

— Не думаю, что вам нужна помощь в этом вопросе, — шепчу я, и мое дыхание касается его губ. Его взгляд словно расплавленная сталь. Он наклоняется еще ближе, касаясь своим носом моего. Я приоткрываю рот в прерывистом вдохе. Моя ладонь ложится на его грудь, глаза закрываются, и…

Внезапный шум шагов заставляет меня отпрянуть и поспешно разгладить юбку простого платья. В помещение входит женщина средних лет, ее широко распахнутые глаза мечутся между мной и принцем.

Зев за моей спиной тихо и яростно ругается сквозь зубы.

Женщина бормочет извинения и собирается уйти, но я окликаю ее:

— Подождите! Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас освобожусь.

Когда я поворачиваюсь к Зеву, он выглядит почти обиженным. В его глазах мелькает что-то… боль? Но она исчезает в мгновение ока.

С тяжелым вздохом он поднимается с койки.

— Я приду поздно, — говорит он. — Сегодня прибывает делегация из Волки. Не жди меня. — Его большой палец очерчивает линию моей челюсти.

Волка? Похоже, переговоры об альянсе продвигаются. Надо будет расспросить его позже. А пока я прижимаю его огромную ладонь к своей щеке.

— Хорошо.

Я медлю. На языке вертится вопрос, который мне страшно задать.

— Что такое? — Он хмурится.

Я кусаю губу.

— Не было ли писем для меня? От отца? Или хоть от кого-нибудь?