Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

что мне страшно — ребенком я часто врывалась в его покои, заливаясь слезами. Искала мать, которой там не было. Отчаянно нуждалась в утешении, в котором мне отказывали. Он всегда смотрел на меня с разочарованием. Даже с отвращением. Слуга отводил меня обратно в спальню. Некоторые были достаточно добры, чтобы остаться, пока шторм не утихнет.

Зевейр молчит несколько ударов сердца, его пальцы скользят по моему уху.

— Должно быть, тебе было невыносимо выйти за меня, — наконец говорит он, и в каждом слове звучит раскаяние. — Воплощение твоего величайшего страха.

— Нет, — тут же отвечаю я, обхватывая ладонями его лицо. — Может, я и боюсь штормов, Зевейр, но не тебя. Ни капли.

Я удерживаю его глубокий, обжигающий взгляд, пока не проваливаюсь в сон.



Веки медленно вздрагивают. Я пытаюсь потянуться, но не могу. Крепкие, мускулистые руки обнимают меня, спина плотно прижата к твердой широкой груди.

Зевейр. Он все еще в постели.

Я слегка ворочаюсь… и замираю.

Твердая, безошибочно узнаваемая плоть упирается в меня. Жар разливается где-то глубоко в животе. Я снова двигаю бедрами.

Рваный вздох вырывается из его горла, горячий воздух опаляет шею.

Приливы, он проснулся.

Одна моя часть отчаянно желает сбежать, другая — раствориться в нем без остатка.

— Извини, — бормочет он хриплым ото сна голосом. — Обычно я ухожу до того, как ты проснешься. Не хочу, чтобы ты чувствовала… это.

Но я чувствую. И это распаляет внутри нечто опасное.

Я с трудом сглатываю. Сердце колотится о ребра.

— Все в порядке, — шепчу я. — Отправившись сюда, я знала, что должна буду… с Фарамиром…

— Не произноси его имя в нашей постели, — рычит Зевейр, рука крепко ложится на мою ключицу. — Да и вообще никогда не произноси.

— Прости, — шепчу я.

Я прикусываю нижнюю губу. Зевейр — сама терпимость.

Сама доброта.

Он держит меня, когда я рассыпаюсь на части. Защищает, когда не могу дышать.

— Ты столько сделал для меня, — шепчу я в наэлектризованный воздух комнаты, слишком нервничая, чтобы повернуться и встретить его взгляд. — Ты оберегаешь меня, и я знаю, что со мной непросто. Это твое право как мужа. Поэтому… если хочешь… я готова.

Зевейр испускает глубокий, прерывистый вздох, и я наполняю им свои легкие. Его пальцы ласкают ключицы, скользят вниз, ложась на ребра. Яркие электрические импульсы вспыхивают на коже повсюду, где он касается меня. Его обжигающий жар просачивается сквозь тонкую ткань ночной сорочки, и, Приливы, я хочу сгореть.

Когда он заговаривает, голос звучит так, будто его протащили по острым осколкам стекла:

— Небеса, Майя. — Его губы касаются моего виска, словно клятва. Пальцы едва заметно проходят по бедру, опускаясь ниже, чтобы сжать голую ногу.

Он замирает.

— Я не возьму тебя, потому что ты просто готова, Майя, — стонет он мне в ухо. — И уж точно не сделаю этого из-за того, что ты считаешь, будто что-то мне должна. Когда я возьму тебя, ты будешь умолять о моих ласках. Ты придешь ко мне, когда будешь гореть от желания. Я могу подождать до тех пор.

Но я уже горю. Было бы так легко повернуться, сказать «да», сделать это…

Нет. Нет. Я не могу.

Пульс частит, дикий и неровный, и я уверена, что Зев чувствует каждый удар под своей железной хваткой на моем бедре.

Я рисую невидимые круги на простыне и едва слышно шепчу:

— Я могла бы перебраться в другие покои. Совсем ненадолго. Чтобы тебе было не так… тяжело.

Тишина, последовавшая за этим, оглушает. Грудь болит. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — наконец говорит он, голос звучит жестко. — Но я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной.

— Но ты же страдаешь.

— Ничего такого, чего не исправил бы холодный душ.

Я слегка ерзаю, и он низко, гортанно стонет.

— Очень холодный душ, — добавляет он.

Глава 38



— Готовы? — спрашиваю я Созона, хотя голос звучит слишком напряженно и высоко. Я пытаюсь не смотреть, как блестящие скальпели отражают свет факелов, словно крошечные молнии. Ладони взмокли. Нам с ним предстоит процедура, которую прежде не проводил ни один из нас. От нас зависит жизнь пациентки и ее ребенка. Мы не имеем права на ошибку.

Созон поправляет очки.

— Я всю ночь перечитывал схемы. Все пройдет хорошо.

Его рука ложится на мое плечо и ощущается как надежная опора, затем он прочищает горло и начинает доставать из ближайшего шкафчика марлю и мази.

— Может, попросим Грамана помочь? — с волнением предлагаю я, беспокойно меряя шагами стерильное белое помещение. — Я не видела его с того самого дня, когда…

— Когда вы ворвались сюда, будто это лазарет вашего отца, а принц заставил меня стать вашей нянькой? — сухо отвечает Созон. Он пытается говорить строго, но не может скрыть подрагивание губ и озорной блеск в темных глазах.

— Да, — смеюсь я, и тяжесть в груди немного ослабевает. — С того самого дня.

Он протягивает обезболивающее масло и нити для швов — вряд ли они понадобятся, но лучше подстраховаться.

— Я отстранил Грамана.

— Почему? — я хмурюсь. — Его, кажется, заинтересовали мои способностями. Он наблюдал, как я лечу каждого пациента.

Созон бросает на меня косой взгляд.

— Его интересовало не лечение.

Ох.

— Готов поспорить, он помнит вашу улыбку лучше, чем результаты любого исцеления. Я оказал парню услугу, когда отпустил его. В темнице ему пришлось бы несладко, если бы ваш муж застал его за тем, как он глазеет на вас. Он бы не дожил до рассвета.

Наверное, Созон прав, но чувство вины все равно гложет изнутри. Человек лишился работы только потому, что мне захотелось целительствовать.

— Перестаньте, — ворчит Созон, нахмурившись. — Вы не виноваты. Он нашел другую работу в столице. К чему я, возможно, приложил руку. Вы делаете здесь хорошее дело, Майя. По-настоящему хорошее.

Внутри вспыхивает облегчение, смешанное с едва ощутимой гордостью. Это непривычное, чуждое чувство неловко замирает в груди.

Раздается тихий стук в дверь. Входит женщина на позднем сроке беременности. Она переминается с ноги на ногу, я спешу к ней и помогаю сесть на кушетку.

— Ринайя! Как ты сегодня? — спрашиваю я бодрым тоном.

Она едва заметно улыбается.

— Нервничаю, принцесса. Я… я доверяю вам с Созоном, но…

— Понимаю. Все будет хорошо.

Ринайя не выглядит убежденной, но молча переодевается в халат и ложится на кушетку. Я кладу ладони на ее живот, чувствуя жизнь, что растет внутри.

Ребенок все еще в неправильном положении.

Мы наблюдали за ней неделями, надеясь,