Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

— Вы… э-э-э… специально упали в воду? — спросил Макс.

— Конечно специально, — ответила Саманта. — Ни один нормальный человек не пойдет гулять в такую погоду и не упадет случайно — задом — в реку. Это уж действительно был бы идиотизм, верно? Нет, такие вещи делают вполне сознательно.

— Так, значит, вы… хотели?..

— Что? Склеить ласты? Самой переправиться через Стикс? Умереть? Нет-нет, что вы! С какой стати?

На треугольном лице было написано искреннее удивление.

— А, понятно. Это, наверное, так выглядело со стороны? Нет-нет. Я люблю жизнь. Хотя она иногда бывает ужасно утомительна и с точки зрения совокупно-универсального — бессмысленна. Нет. Мне просто захотелось узнать, каково это — в такую погоду прыгнуть в реку. У нее был такой необычный, притягательный вид. Взбесившаяся вода. И мне стало интересно, будет ли мне страшно в этой воде и не скажет ли мне этот страх чего-нибудь важного.

Кунео кивнул, словно хорошо понимал, что она имеет в виду.

— И что же он должен был сказать? — спросил Макс. — Что-нибудь вроде: «Бог умер, да здравствует спорт!»?

— Нет, я подумала: не подскажет ли он, как мне изменить свою жизнь. Перед концом человек раскаивается лишь в том, чего не сделал, — так, кажется, говорят?

Мужчины кивнули.

— Во всяком случае, умирать я не собиралась. Кто захочет отправиться на тот свет с тягостной мыслью, что у него уже не осталось времени сделать что-нибудь по-настоящему важное?

— Ну, хорошо, — сказал Жан. — Можно, конечно, попытаться осознать свои глубинные желания и мечты. Вопрос лишь в том, обязательно ли для этого прыгать в реку.

— А вы знаете более эффективный способ? Интересно — какой? Лежа на диване? Там у вас не осталось больше супа?

Кунео восторженно улыбнулся Саманте и в очередной раз пригладил свои усы.

— Слава богу! — прошептал он и дал ей еще супа.

— И мне действительно пришло в голову кое-что важное, когда волны играли со мной в кошки-мышки и я чувствовала себя как последняя изюмина в кексе. До меня вдруг дошло, чего мне не хватает в жизни, — заявила она.

И сунула в рот еще одну ложку супа.

И еще одну. И еще.

Они с нетерпением ждали продолжения.

— Я хочу еще раз поцеловать мужчину, и не просто поцеловать, а по-настоящему, — сообщила она, после того как выскребла последнюю каплю супа из тарелки. Потом довольно рыгнула, взяла руку Кунео, положила ее себе под щеку и закрыла глаза. — Когда высплюсь… — пробормотала она.

— Я к вашим услугам, мадам, — тихо произнес Кунео, бросив на нее маслянисто-туманный взгляд.

Она не ответила. Только улыбнулась. Через несколько секунд она уснула и тихо засопела.

Мужчины растерянно переглянулись.

Макс беззвучно рассмеялся и поднял вверх большие пальцы обеих рук.

Кунео попробовал сесть удобнее, чтобы не будить спящую. Ее голова лежала на его большой ладони, как кошка на подушке.

30

В то время как над «книжным городом на реке Сей» свирепствовал ураганный ветер, который, по сообщениям синоптиков, ломал деревья как щепки, «прорубая» в лесах целые просеки, забрасывал машины на крыши и предавал огню крестьянские дома, трио мужчин изо всех сил старалось вести беззаботную жизнь.

— А почему Кюизери — это рай, как, ты говорил, три тысячи лет назад? — тихо спросил Макс Жана.

— О, Кюизери! Кто любит книги, тот сразу же влюбится в эту деревушку, в которой все помешаны на книгах. Или просто помешаны, что почти незаметно. Чуть ли не в каждом доме — книжная лавка, типография, переплетная мастерская, издательство… И на каждом шагу — художественные объединения. Там все просто вибрирует от творческой инициативы и фантазии.

— Что-то пока это незаметно, — сказал Макс.

Ветер с воем носился над судном и свирепо сотрясал все, что было не принайтовано. Кошки обосновались на постели под боком у Саманты: Линдгрен устроилась у ее шеи, а Кафка — на ногах, в ложбинке между икрами. «Она теперь наша», — всем своим видом демонстрировали они.

— Каждый букинист в Кюизери специализируется на чем-то своем. Тут можно достать всё. А уж если я говорю «все», то это и в самом деле означает все, — заявил Эгаре.

В своей прежней жизни, когда он еще был книготорговцем в Париже, он периодически имел дело с торговцами раритетами — например, когда какой-нибудь состоятельный клиент из Гонконга, Лондона или Вашингтона уверял себя, что ему просто необходимо первое издание Хемингуэя за сто тысяч евро, в замшевом переплете, с дарственной надписью автора старому доброму другу Тоби Отто Брюсу. Или книгу из библиотеки Сальвадора Дали. Одну из тех, что он прочел незадолго до своих сюрреалистических грез о «мягких часах».

— Значит, тут есть и «пальмовые листья»? — спросил Кунео.

Он все еще стоял на коленях перед кроватью, держа ладонь под щекой Саманты.

— Нет. Есть сайенс фикшен, фантастические истории и фэнтези. Да, специалисты тут видят существенные различия. Кроме того…

— «Пальмовые листья»? А это еще что такое? — перебил его Макс.

Эгаре издал стон.

— Ничего, — ответил он.

— Ты что, никогда не слышал о библиотеке судьбы? — воскликнул Кунео. — О… книге жизни?.. — почти благоговейно прибавил он шепотом.

Саманта зачмокала во сне.

Жан Эгаре тоже знал эту легенду. Магическая книга книг, Великая мировая память, написанная пять тысяч лет назад семью неземными мудрецами-ясновидцами. Согласно мифу, эти семь риши нашли состоящие из эфира книги, в которых запечатлено все прошлое и будущее мира. Сценарий всей жизни, написанный мудрецами, жившими за пределами таких ограниченных вещей, как время и пространство.

Риши смогли перевести и начертать на мраморе, камне или на пальмовых листьях судьбы миллионов людей.

Глаза Кунео блестели.

— Представь себе, Массимо, — твоя жизнь написана на одном-единственном узком листе пальмы! Все о твоем рождении, смерти и о промежутке между ними. Кого ты полюбишь, на ком женишься, профессия — всё! Даже твои прежние жизни!

— Пффф… king of the road… — пропела во сне Саманта.

— Вся твоя жизнь, включая прежние жизни, — на бумажной салфетке. Очень правдоподобно! — пробормотал Эгаре.

Он всю свою книготорговую жизнь отшивал коллекционеров, которые стремились любой ценой стать обладателями этих так называемых «Хроник Акаши».

— Серьезно? — воскликнул Макс. — Ребята, а может, я был Бальзаком!

— А может, просто маленькой макарониной.

— И про свою смерть тоже узнаешь. Правда, не точную дату, а только в каком месяце и в каком году, — сообщил Кунео.

— Спасибо… — с сомнением произнес Макс. — Что за удовольствие — знать дату своей смерти? Я бы до конца жизни трясся от страха. Нет уж, спасибо, я предпочитаю неизвестность, которая дает хоть иллюзию бесконечности.

Эгаре многозначительно покашлял:

— Вернемся к Кюизери. Большинство из тысячи шестисот сорока двух жителей так или иначе