Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

был свет, разлитый над реками. — Эта книга — как женщина, которую я любил. Она ведет к ней. Это — живая вода любви. Это та мера любви, которую я еще был в состоянии вынести, которую я еще мог чувствовать. Это — соломинка, через которую я дышал последние двадцать лет.

Эгаре провел ладонью по лицу.

Но это была не вся правда.

Это была уже не единственная правда.

— Она помогла мне выжить. Книга мне уже не нужна, потому что я теперь снова… сам могу дышать. Но я хотел бы поблагодарить автора.

Макс смотрел на него с удивлением и уважением.

Сами широко ухмыльнулась:

— Понятно. Книга-акваланг.

Она посмотрела в окно. Литературных персонажей на улицах становилось все больше.

— Не ожидала я, что в один прекрасный день ко мне придет такой вот, как вы… — произнесла она со вздохом.

Эгаре почувствовал, как у него судорожно напряглись мышцы на спине.

— Вы, конечно, не первый. Правда, их было немного. Но никто из них не смог отгадать загадку. Они задавали не те вопросы. Это особое искусство — задавать правильные вопросы.

Сами все еще смотрела в окно. Там на тонких нитках были развешены разнообразные деревяшки. Пристально вглядевшись в них, можно было увидеть силуэт прыгающей рыбы. И лицо. И ангела с одним крылом…

— Большинство спрашивает, только чтобы слышать себя. Или услышать что-то, что им по плечу, но только не то, что им больно слышать. Вопрос «Ты меня любишь?» — из этой же оперы. Его надо запретить раз и навсегда.

Она стукнула одну хоббитовую лапу о другую.

— Спрашивайте! — сказала она.

— У меня… Я… могу задать только один вопрос? — спросил Эгаре.

Сами приветливо улыбнулась:

— Конечно нет. Можете задавать столько вопросов, сколько хотите. Только вы должны спрашивать так, чтобы я могла ответить либо да, либо нет.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Правильный вопрос означает, что правильным должно быть каждое слово, — возбужденно произнес Макс и толкнул Жана локтем.

— Вы знаете ее? — поправился Эгаре.

— Да.

Сами благосклонно посмотрела на Макса:

— Я вижу, мсье Жордан, вы поняли принцип. Правильные вопросы должны делать человека счастливым. Кстати, как продвигается ваша следующая книга? Это, кажется, будет вторая по счету? Да уж, проклятие второй книги, все надежды и чаяния… Вы спокойно можете выдержать паузу — лет в двадцать. Лучше всего, если вас немного подзабудут. Тогда вы станете свободны.

У Макса запылали уши.

— Следующий вопрос, господин душевед!

— Это Брижит Карно?

— Нет! О боже!

— Но Санари еще жива?

Сами улыбнулась:

— Еще как!

— Вы можете… помочь мне познакомиться с ней?

Сами на секунду задумалась:

— Да.

— Каким образом?

Она пожала плечами.

— Это был неправильный вопрос. Да или нет, — напомнил Макс.

— В общем, я сегодня готовлю на ужин буйабес, — вмешался Кунео. — Я зайду за вами в половине восьмого. И вы с capitano Perdito продолжите свою игру в да-нет-знаю-не-знаю у нас на борту. Sì? Я надеюсь, вы — не дай бог! — не обручены? У вас нет желания совершить маленькое путешествие по рекам и каналам? Сами переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Да и нет и да, — произнесла она уверенно. — Ну что ж, мы, кажется, обо всем договорились. А сейчас прошу меня извинить: мне надо поприветствовать этих милых персонажей на улице, сказать им что-нибудь приятное на языке, который изобрел Толкин. Сколько я ни тренировалась, все равно это звучит как новогоднее поздравление в исполнении Чубакки.

Сами встала, и все вновь уставились на ее и в самом деле виртуозно выполненные шлепанцы в виде ног хоббита.

Уже в дверях она еще раз обернулась:

— Макс, а вы знали, что звездам с момента рождения нужен год, чтобы достигнуть своей нормальной величины? А следующие пару десятков миллионов лет они заняты лишь тем, что ярко светят. Чудно, правда? А вы не пробовали изобрести новый язык? Или хотя бы несколько новых слов? Я была бы безмерно счастлива получить сегодня вечером в подарок от самого знаменитого ныне здравствующего писателя моложе тридцати лет новое слово. Договорились?

Ее синие глаза искрились.

А в мозгу Макса, в сокровенном саду его фантазии, взорвалась маленькая семенная коробочка…

Когда Кунео, облаченный в свою лучшую клетчатую рубаху, джинсы и лакированные туфли, пришел вечером за Сами в типографию, она ждала его перед входом с тремя чемоданами, папоротником в горшке и висящим на руке дождевиком.

— Надеюсь, ты и в самом деле возьмешь меня с собой, Сальво. Хотя ты, конечно, имел в виду другое, — сказала она. — Я здесь достаточно пожила. Почти десять лет. Целая ступень, по Гессе. Самое время отправиться на юг и снова научиться дышать, видеть море и еще раз поцеловать мужчину. Страшно подумать — мне уже за пятьдесят, я вхожу в самый лучший возраст.

Кунео посмотрел книжнице в ее синие глаза.

— Мое предложение остается в силе, синьора Сами ле Трексер, — ответил он. — Я в вашем полном распоряжении.

— Я не забыла этого, Сальваторе Кунео из Неаполя.

Он организовал грузовое такси.

— Э-э-э… Я вас правильно понял, мадам? — спросил ошалевший Эгаре, когда Сальво потащил чемоданы по сходням на борт. — Вы намерены здесь не только поужинать, но заодно и поселиться?..

— Идите, идите, дорогой мой! А можно? Хотя бы на часок? Пока вы не отчалите и не вышвырнете меня за борт?

— Конечно. В отделе детской литературы есть еще диван, — ответил Макс.

— Может быть, и мне позволено будет высказаться по этому поводу? — возмутился Эгаре.

— А что, вы разве против?..

— В общем-то, нет…

— Спасибо, — с облегчением произнесла Сами. — Меня будет практически не видно и не слышно. Я пою только во сне.

Текст открытки, которую Эгаре этой ночью написал Катрин, состоял из слов и выражений, придуманных Максом для Сами.

Сами они так понравились, что она то и дело тихо повторяла их, словно пробуя звучание на вкус или смакуя какое-то особенно изысканное лакомство.

Звездная соль (отражения звезд на реке)

Колыбель солнца (море)

Лимонный поцелуй (все хорошо знали, что имелось в виду!)

Семейный якорь (обеденный стол)

Сердцерезка (первый любовник)

Хронокатапульта (не успеешь оглянуться, сидя в песочнице, как ты уже старец, который боится засмеяться, чтобы не описаться)

Мечтасмагория

Последнее слово стало самым любимым новым словом Сами.

— Мы все живем в мечтасмагории, — сказала она, — причем каждый в своей.

32

— Эта Рона, мягко выражаясь, — настоящий кошмар! — сказал Макс, указывая рукой на атомную электростанцию. Семнадцатую по счету, с тех пор как в Лионе Сона влилась в Рону.

Быстрые реакторы перемежались виноградниками и автомагистралями. Кунео перестал удить рыбу.

Они обследовали книжные катакомбы Кюизери три