Будет больно - Ольга Дашкова

– А если я откажусь явиться?

Владимир Сергеевич смотрит на меня с неприкрытой жалостью, которую не может скрыть даже профессиональная маска невозмутимости.

– Категорически не советую, София Валерьевна. Господин нынче не в том настроении, чтобы терпеть неповиновение. От кого бы то ни было.

Когда дверь за ним закрывается, я со злостью швыряю платье на постель и падаю рядом, задыхаясь от бессильного гнева и отчаяния. Что задумал этот монстр? Зачем настаивает на этом спектакле с ужином? Почему выбрал для меня столь откровенный наряд?

Час до назначенного времени проносится как в горячечном бреду. С отвращением натягиваю платье, невольно поражаясь тому, как безупречно оно облегает фигуру. Откуда ему известен мой размер с такой точностью? Мысль о том, что Александр Генрихович столь пристально изучал мое тело, вызывает приступ тошноты.

С вызовом собираю волосы в тугой, строгий пучок – мой маленький акт сопротивления. Пусть заставил надеть это непристойное платье, но выглядеть буду по-своему, а не как куколка из его грязных фантазий.

Без пяти восемь я медленно спускаюсь по мраморной лестнице, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе гортани. Робко вхожу в столовую и замираю на пороге, пораженная открывшейся картиной.

За огромным столом сидит Марта в пышном нарядном платьице с оборками, напротив – Виктория, бледная, как полотно, с опухшими от слез глазами и застывшим выражением обреченности на лице. Во главе стола – пока пустующий стул Александра Генриховича, зловещий трон домашнего тирана.

– София, – Виктория кивает мне с напряженной вежливостью. В ее голосе странная смесь страха и… облегчения? – Присаживайтесь, пожалуйста. Он будет с минуты на минуту.

Опускаюсь на стул рядом с Мартой, которая тайком сжимает мою ладонь под столом своими горячими пальчиками. В комнате воцаряется гнетущая тишина, прерываемая лишь зловещим тиканьем старинных часов и беззвучными движениями слуг, которые суетливо расставляют тарелки, разливают воду, раскладывают столовые приборы.

Не успеваю я осмыслить эти слова, как двери столовой распахиваются с драматичным размахом. На пороге высится Александр Генрихович – громадный, величественный в своем безупречном темном костюме. Его лицо похоже на посмертную маску, но в глазах клубится что-то темное, опасное, почти безумное.

– Добрый вечер, дамы, – его голос сух и колюч, как растрескавшийся лед. – Рад видеть вас такими… нарядными на нашем семейном ужине.

Он проходит к своему месту с царственным достоинством, садится, неспешно разворачивает крахмальную салфетку. Затем демонстративно смотрит на часы и улыбается – и от его улыбки кровь застывает в жилах.

– Осталось дождаться нашего почетного гостя, – произносит он с фальшивой сердечностью, поднимая бокал с рубиновым вином. – Он должен появиться с минуты на минуту. Не терпится начать наш… задушевный разговор.

И в этот самый момент звенит дверной колокольчик. Все вздрагивают, даже сам хозяин дома, хотя он молниеносно маскирует свою реакцию за ширмой надменной уверенности.

– Владимир! – зовет он дворецкого властным голосом. – Пригласите нашего блудного сына к столу. Пусть разделит с нами трапезу… возможно, последнюю.

Мое сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что я боюсь потерять сознание. Арнольд? Неужели он действительно здесь, в этом доме?

Во мне бушует ураган противоречивых эмоций – отчаянная радость и столь же отчаянный ужас. Если это действительно он, то что задумал его отец? Зачем весь этот театральный спектакль с семейным ужином, с платьем, с этой зловещей атмосферой последнего суда?

Я слышу приближающиеся шаги в коридоре – твердые, решительные. Двери столовой открываются… и на пороге возникает ОН.

Арнольд.

Одетый во все черное, бледный до синевы, с темными кругами под глазами, осунувшийся, но живой! Он смотрит прямо в глаза своему отцу, а потом его взгляд находит меня, и в этом взгляде такая буря эмоций, что у меня перехватывает дыхание.

Облегчение, нежность, ярость, железная решимость – все смешалось в его невероятных голубых глазах, которые говорят со мной без слов.

– Наконец-то, Арнольд, – голос Александра Генриховича звучит почти дружелюбно, отчего мороз пробегает по коже. – Мы все так долго тебя ждали. Особенно София. Не правда ли, дорогая?

Воздух в комнате сгущается, пропитывается электричеством приближающейся грозы. Я вижу, как напрягаются плечи Арнольда под черной тканью, как сжимаются в кулаки его руки.

Замечаю, как Виктория вжимается в свое кресло, словно пытаясь стать невидимой, исчезнуть. Как Марта смотрит на старшего брата сияющими от радости глазами, в которых мерцает недетское понимание нависшей угрозы.

Арнольд входит в столовую с гордо поднятой головой, закрывает за собой двери и смотрит прямо в глаза своему отцу без тени страха или подобострастия.

– Добрый вечер, отец, – его голос звучит обманчиво спокойно, но я слышу в нем скрытую сталь. – Думаю, пришло время поговорить как взрослые люди. Я больше не буду играть по твоим правилам.

И я понимаю с пронзительной, кристальной ясностью: сегодня все изменится. Навсегда. И не всем суждено увидеть завтрашний рассвет.

Горячие слезы обжигают глаза, когда я смотрю на Арнольда. Я готова на все, чтобы спасти его, защитить, увезти далеко отсюда.

Мой мальчик, мой гордый, несломленный принц вернулся за мной. Как же я его люблю!..

Глава 36

Арни

Воздух в гостиной застыл, сгустился от напряжения. Я чувствую его – тяжелый, давящий на грудь, пропитанный запахом страха и ненависти. Хрустальные люстры отбрасывают безжалостно яркий свет, показывающий все оттенки нашего семейного кошмара.

Отец восседает во главе стола. Александр Генрихович Шульц – безупречен в своем дорогом костюме, с идеально уложенными седеющими волосами и ледяными глазами, пронзающими насквозь.

Я ненавижу эти глаза. Ненавижу то, как они смотрят на меня – словно на непослушную куклу, на испорченный товар. Неудачный генетический эксперимент.

Но я не смотрю на отца. Мой взгляд прикован к Софии.

В темно-синем платье она кажется хрупкой и неземной, как видение из другого мира. Ее взгляд встречается с моим, и в нем я вижу все, что когда-либо хотел найти: веру, надежду, принятие. Любовь. Настоящую. Не ту извращенную пародию, которую мой отец называет любовью.

София. Мое спасение. Мое искупление. В ее глазах я не монстр, не Шульц-младший, не наследник империи, построенной на крови и страхе. В ее глазах я просто Арнольд – мужчина, достойный любви.

Марта дрожит, но храбро пытается улыбнуться мне. Моя маленькая сестренка, единственный лучик света в этом мрачном доме. А напротив – Вика, бледная тень женщины с опухшими от слез глазами и потухшим взглядом. Ее руки заметно дрожат, когда она поднимает бокал с водой. Да, золотая клетка оказалась для нее тюрьмой.

– Должен признать, сын, – голос