Будет больно - Ольга Дашкова

устах. Я никогда не был ему сыном. Я был проектом, экспериментом, марионеткой для его извращенных игр и далеко идущих планов. Он выращивал меня как оружие, формировал по своему образу и подобию, не понимая, что создает монстра, который однажды обернется против него.

Сжимаю руль свободной рукой и чувствую, как кровь приливает к голове.

– Где она? – слова выходят хрипло, сквозь сжатые зубы.

– Кто, дорогой? Твоя еврейская шлюшка? – он смакует каждое слово, и я чувствую, как что-то внутри меня рвется, как натянутая до предела струна.

Шлюха. Он назвал ее шлюхой. Софию, которая была чище всех, кого я знал. Которая видела во мне человека, а не сломанную куклу в руках отца. Которая любила меня, не требуя ничего взамен, кроме того, чтобы я был самим собой.

– О, она здесь. Совсем рядом. И знаешь что? Она оказалась очень… податливой. Прекрасно меня обслужила.

Красная пелена застилает глаза. В машине становится душно, я срываю с себя куртку, открываю окно. Холодный воздух врывается внутрь, но не остужает кипящую внутри лаву.

Я понимаю, что он играет, что хочет вывести меня из себя, но не могу сдержаться. В голове проносятся образы: его руки на ее теле, ее страх, ее боль…

– Если ты тронул ее…

– О, я не только трогал, сынок. Я пробовал. И должен признать, у тебя неплохой вкус.

Я бью кулаком по рулю так сильно, что срабатывает сигнал. Долгий протяжный звук, который, кажется, выражает все, что я чувствую.

Все детство, всю юность я ждал этого момента. Когда стану достаточно сильным, достаточно смелым, чтобы ответить ему. Сколько раз я представлял себе эту сцену? Сколько раз фантазировал о его смерти, о его крови на моих руках?

Но теперь это не просто месть за себя. Это месть за Софию, за маму, за всех, кого он сломал и уничтожил за годы своего правления.

– Послушай меня внимательно, ублюдок, – голос не узнать, он полон холода, обещающего мучительную смерть. – Я буду дома через полчаса. И если ты причинил ей боль, если ты хоть пальцем до нее дотронулся, я оторву тебе руки и засуну их тебе в глотку.

Отец смеется. Этот смех преследует меня всю жизнь, но сейчас в нем что-то другое. Неуверенность? Страх?

Впервые за двадцать лет я слышу в его голосе что-то кроме полной уверенности в себе. И это придает мне сил. Значит, он тоже понимает, что правила игры изменились. Что я больше не тот послушный мальчик, которого можно было ломать ремнем.

– Такие угрозы, Арнольд. Ты кого-то напоминаешь… не себя ли в зеркале? Ну да ладно. Мы все ждем тебя на семейном ужине. И твоя подружка тоже. Правда, сегодня на ней особый наряд – тот, что я для нее выбрал.

Завожу двигатель, выжимаю сцепление. Машина рычит, готовая сорваться с места.

Семейный ужин. Сколько их было? Сотни? Тысячи? Каждый раз одна и та же пытка: сидеть за одним столом с человеком, которого я ненавижу больше всего на свете, делать вид, что все нормально, что мы семья.

Но сегодня все будет по-другому. Сегодня я не буду играть по его правилам.

– Я. Буду. Там.

Каждое слово – обещание. Клятва. Приговор.

– Жду с нетерпением, сынок. Наконец-то нам будет что обсудить.

Связь обрывается, и я кладу телефон на панель. Руки на руле дрожат, но не от страха – от предвкушения.

С каждым километром прошлое всплывает все ярче, все четче. Все его уроки, все его наказания, вся та дрессировка, которой он подвергал меня с детства.

«Шульцы не показывают слабость», – его любимая мантра. «Шульцы берут то, что хотят», – еще одна. «Шульцы не знают жалости», – и эта тоже.

Он вбивал эти правила в мою голову ремнем, кулаками, унижениями. Он создавал из меня воина, который должен был стать его копией. И он почти преуспел.

Я буквально чувствую, как внутри меня борются два существа: то, кем меня сделал отец, и то, кем я хочу быть ради нее. Монстр и человек. Хищник и защитник.

Поворачиваю на знакомую дорогу. Сердце колотится, но руки уже не дрожат. Я готов.

Паркуюсь в тени деревьев, в двухстах метрах от ворот. Глушу двигатель, сижу в тишине, глядя на освещенные окна особняка. Где-то там София. Где-то там происходит что-то, что может разрушить нас навсегда.

Достаю телефон, набираю домашний номер. Отвечает дворецкий, его голос напряжен.

– Особняк Шульц.

– Это Арнольд. Скажите отцу, что я у ворот. И что семейный ужин начинается.

В трубке тишина, потом:

– Хорошо.

Выхожу из машины, в последний раз проверяю оружие. Пистолет за поясом, нож в кармане. Я готов к войне.

Ворота открываются с тихим жужжанием. Я иду по подъездной дорожке, и с каждым шагом моя ненависть крепнет. Ненависть к этому месту, к тому, что оно олицетворяет. К власти, построенной на страхе. К любви, которая душит, а не освобождает.

Входная дверь распахивается еще до того, как я дохожу до нее. Дворецкий стоит в проеме, его лицо каменное, но в глазах читается беспокойство.

– Добрый вечер, Арнольд. Вас ждут в столовой.

Киваю, вхожу в холл, и запах этого дома окутывает меня знакомым ужасом. Антиквариат, кожа, дорогой парфюм и что-то еще – страх, пропитавший стены за годы.

Но я больше не боюсь.

Иду по коридору в столовую, рука инстинктивно проверяет оружие. Нож в кармане, пистолет за поясом, спрятанный под курткой. Руки спокойны, сердце бьется ровно.

Глубоко вдыхаю, открываю дверь.

И вижу ее.

София сидит за столом напротив отца. Она бледная, напряженная. В ее глазах страх, но, когда она видит меня, что-то меняется. Надежда? Облегчение?

Отец сидит во главе стола, улыбаясь своей фирменной холодной улыбкой. В его глазах торжество, предвкушение. За столом также Марта и ее мать, бледные, в глазах страх, Вика нервно облизывает губы, крутит в пальцах вилку.

– Наконец-то, Арнольд. Мы так долго тебя ждали.

Глава 35

Вечер окутывает меня снова, уже второй раз с момента моего заточения в этом холодном каменном склепе, который хозяин дома гордо именует фамильным особняком. Усадьба Шульца-старшего – роскошная тюрьма, не более.

Сижу на подоконнике, обхватив колени дрожащими руками. Снежная буря за окном будто отражает бурю внутри меня – белые хлопья яростно бьются о стекло.

В выделенной мне спальне холодно – или это мне только кажется, несмотря на работающее отопление. Вся эта показная роскошь пропитана ледяным дыханием. Прижимаюсь лбом к оконному стеклу, и мгновенный ожог холода отдается болью, такой же острой, как боль неизвестности.