Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

— В первой комнате?

Она называется «Комната Вулфа». Наверное, мне стоило догадаться, что всё окажется куда изысканнее.

— Когда ты попадаешь в Логово... — Он слегка хмурится. — Там всё гораздо жестче.

Он избегает моего взгляда, лицо принимает такой вид, будто в его голове проигрывается какое-то воспоминание.

Я изучаю его.

— Тебе не понравилось?

Он подносит стакан к губам.

— Я никогда не был в Логове.

Тогда откуда он знает?

Мне хочется задать ему другие вопросы. Хочется узнать, сколько раз он бывал в «Комнате Вулфа» и что там вытворял, но тут я вспоминаю, что мне плевать.

Он сует стакан в подстаканник и принимается смешивать другой.

Пока я могу уйти в любой момент и сам решать, кого и когда касаться, все должно быть просто. Я не особо надеюсь, что эти Святоши способны меня шокировать, но был бы не против удивиться.

Вспомнив еще об одном вопросе, я поворачиваюсь к нему.

— Там есть стоп-слова?

Он наливает «Бельведер».

— В «Комнате Вулфа» не нужно фантазировать о динамике власти, потому что ты и так в ней находишься, — объясняет он. — Нет значит нет.

Но...

— Но поможет ли это, — добавляю я, — если они не послушают? Другой вопрос, верно?

Каллум ничего не отвечает, но я вижу, как напрягается его челюсть, когда он закрывает бутылку.

Меня не убедить, что каждый, кто переступал порог этого места, уходил с мыслью, будто его хотя бы в малой степени не принуждали. Разве не было ночей, когда все выходило из-под контроля? Когда кто-то шел на это просто потому, что чувствовал себя слишком могущественным и богатым, чтобы понести хоть какое-то наказание?

Разве он сам не затаскивал мою сестру в это чертово заведение?

Я гад, и всегда им буду, но я не жестокий человек и не преступник. Ничто не сравнится с моментом, когда они действительно этого хотят.

Впрочем, с ним было особенно хорошо.

Откинувшись назад, он протягивает мне стакан.

— Водка, верно?

Я забираю стакан, опускаю стекло и выливаю ее на асфальт. Бросаю стакан в подстаканник и поднимаю стекло обратно.

— Ой, да брось, — дразнит он. — Тебе никогда не нужны были уговоры.

Но подсыпать мне какую-нибудь дрянь, чтобы затащить в ту комнату в беспомощном состоянии — пожалуй, именно такие уговоры ему и нужны.

Я не стану пить эту хрень, если только бутылку не откроют у меня на глазах.

Мы въезжаем на холмы, от крутого подъема меня вжимает в спинку сиденья. Салон наполняет тишина, тело гудит от осознания того, как близко он находится.

Просто адреналин.

Предвкушение возможной опасности грядущей ночи.

Но я не могу отвести от него глаз.

Скользя взглядом по его ногам вверх, к талии и груди, мне плевать, видит ли он, как я пялюсь. Я буду смотреть на все, на что захочу.

Его костюм сидит безупречно, облегая тело в нужных местах, и хоть я не опускаю взгляд ниже шеи, я понимаю, что он все заметил, потому что его грудь на мгновение замирает.

До чего же он теперь сдержанный. Совсем не такой, каким был раньше.

Машина переезжает люк, наши колени соприкасаются, и пах мгновенно наливается кровью.

— Мне можно трогать мужчин? — спрашиваю я, наконец поднимая глаза.

Его голос едва слышен.

— Да.

Хорошо. Я слышал об этих клубах в Майами, но большинство из них рассчитаны на гетеросексуалов или лесбиянок.

— Ты же понимаешь, что я пришел сюда не ради дешевого азарта? — говорю я скорее риторически.

Меня не интересует игра в кошки-мышки с попытками доказать, что я смогу улизнуть после полуночи. Дело совсем в другом.

Он моргает, показывая, что понял.

— Знаю. Добровольно в мою компанию ты бы не сунулся.

— Напротив, — возражаю я. — Мне хочется узнать, каково это — быть тобой.

Я криво улыбаюсь, глядя в окно на проплывающие мимо деревья и дома и периодически встречаясь с ним взглядом.

— Ты ближе всего к римскому императору из всех, кого я знаю.

Его брови взлетают к самым волосам, и я знаю, что он мне не верит. Он, конечно, не настолько богат и могуществен, но...

— Когда я впервые прочитал об античной оргии, — объясняю я, — у меня жутко встал.

Я облизываю губы, вспоминая образ, который вырисовывался в моем воображении.

— Все эти ощущения. Всё, на что можно смотреть. Танцоры в масках, завернутые в полупрозрачные ткани. Женщины, поклоняющиеся друг другу. Члены твердые, как мечи, влажные от масла, и их ласкают долго и медленно.

Я смотрю прямо на него, сидящего напротив, и оживляю в памяти фантазию о том, как увижу то, чего действительно желал.

— Пригнуть его к постели, — продолжаю я, — и войти до отказа, резко и страшно глубоко, потому что он сводит меня с ума, и все, что нам остается — это держаться друг за друга.

Опустив взгляд, я замечаю, что его отличные черные брюки подозрительно и прекрасно натянулись бугром.

Я ухмыляюсь, пока мы подъезжаем к загородному клубу; тело Каллума напряжено до предела, а кончики пальцев впиваются в бедра.

Водитель выходит из машины, обходит ее и распахивает нашу дверь.

Я сижу на месте, ожидая своего проводника, но вид у него такой, будто он хочет что-то сказать.

Каллум выпрямляется, едва дыша, и я уже готов ко всему.

Но он лишь бросает мне:

— Внутри нельзя курить.

Он выходит из машины.

Я выдаю короткий смешок. Черт, я совсем забыл про сигареты. Пачка была бы сегодня очень кстати.

Я иду следом за ним — из машины, к неприметной коричневой двери в хозяйственной пристройке на задворках участка, над которой тускло горит единственный фонарь.

Когда я закрываю за нами дверь, нас мгновенно поглощает полумрак. Запах цемента и сырой земли мгновенно переносит меня в тот раз, когда мы были здесь в последний раз.

Мы оба ушли отсюда в крови, но на ногах остался только я.

Каллум откидывает крышку панели и