В плену врага. Пока бушует метель - Сашетта Котляр

— Общее горе объединяет, а уж общие враги… — Анника хрипло рассмеялась, и смех снова перешёл в болезненный кашель. Её плечи под волчьей шкурой заметно дрожали, а по лбу катились капельки пота.

Ей стоило поспать, и продолжать восстанавливать силы. Но Ивара что-то царапнуло, тронуло разум. И он задал последний вопрос на сегодня:

— Почему вы вообще пошли на нас войной, Анника? Мы ведь многие годы жили бок о бок, и вы охотились южнее, и возвращались с добычей.

Ведьма повернула голову в его сторону, словно пытаясь смотреть на Ивара. Она долго молчала, ему казалось, счёт пошёл уже не на минуты, а на часы, хотя это, конечно, было игрой воображения. Но когда Ивар уже решил было, что Анника так и не ответит, она заговорила:

— На нас посыпались дурные знамения. Вяленое мясо стало истлевать, рыба дурно пахнуть, зерно пожирали черви. Дети тоже умирали. Но это длилось, лишь пока мы не перешли ваши границы, Волк. И когда мой отец решил, что это знак, и мы должны занять ваши земли — ни у кого не осталось сил ему возразить.

Больше она в тот вечер не сказала ничего, вскоре забывшись беспокойным сном.

Глава 4

Анника Хальстейндоттир

Мне снилась буря. Она глодала моё тело, точно восставший волк, но никак не желала убить. Кругом раздавался вой, а Трюггве хохотал где-то вдали, и повторял:

— Отец назначит меня наследником! Меня, а не дочь бледной немочи! Меня, меня, меня!..

Рольфа во сне не было, но пока я не очнулась от сна, была совершенно уверена, что он мёртв. Трюггве его зарезал, чтобы избавиться от конкурента. А очнулась я от того, что меня мягко хлопали по щекам.

Голос Волка, к которому я начинала привыкать, так и оставался смутно знакомым.

— Очнись, Анника. Это просто сон. Очнись!

Обычно, когда просыпаешься — картинка сменяется, и от того ты понимаешь, что вернулся в явь. Но у меня всё кругом заволокла беспросветная тьма, ведь во сне я по-прежнему была зоркой, точно горный сокол. Грудь кольнула боль. Не от ран, а потому что я оплакивала эту потерю. Слепец не может быть воином. И уж тем более не может вести других воинов.

Я хрипло закашлялась, и скривилась. Раны ныли. Я только сейчас поняла, что Волк меня перевязал. Должно быть, он сделал это, ещё когда принёс меня в своё логово, чем бы оно ни было.

— Надо сменить повязки, — вторил моим мыслям он. — Промыть твои раны, и понемногу начинать ходить. Иначе ты больше и не встанешь, Анника.

Да, об этом я тоже знала. Так говорили наши знахари, и им вторили матери, что сами лечили своих детей. Как бы сильно тебя ни ранило, нельзя просто лежать и ждать, пока заживёт. Иначе ноги перестанут держать воина, а руки — его оружие.

— Значит, ты меня раздевал, — усмехнулась я. — Разве у вас, осёдлых, это не преступление?

Волк молчал. Недолго, но мне казалось, в этом молчании звенит недоумение. Я жалела, что не могу увидеть его лица, каким бы оно ни было. Наверняка на нём сейчас очень забавное выражение.

— Лекарю можно всё, — наконец, сказал он. — Не умирать же женщине лишь ради того, чтобы на неё не посмотрел посторонний мужчина? У нас не терпят расточительства. Зима хорошо воспитывает своих сынов.

— В этом мы похожи, — хрипло согласилась я. Снова кашель! И каждый раз болит всё тело, потому что на мне нет живого места. Жаловаться я не привыкла, но и врать себе тоже. Меня злила и беспомощность, и боль.

— Хватит болтать, ты этим лишь оттягиваешь неизбежное, — раскусил меня Волк. — Сейчас я возьму тебя за руки, и потом переложу их себе на плечи. Попробуешь встать хотя бы на шкуре. И будешь стоять, пока сможешь, чтобы я обработал твои раны, и промыл их.

— Должно быть, воняю я не лучше, чем гнилая солома, — фыркнула я. — Хорошо. Попробуем. Буду падать — тебе ловить.

Волк не стал ничего отвечать, но мгновение спустя мою ладонь взяла крепкая мужская рука. Затем вторую. Большие, тёплые руки. Кожа грубая — Волк не боится доброй работы. И он ждал, смогу ли я встать сама, давал мне опору, не пытаясь резко поднять на ноги с постели.

Я осторожно села, выпутываясь из тёплой шкуры, и замерла. Дышалось тяжело, и голова кружилась. По тьме начали расползаться цветные пятна. Больше, кроме них, я по-прежнему ничего не видела, но даже это лучше, чем ничего. Я замерла, пытаясь понять, смогу ли встать.

Но в конце концов решила попробовать. Поводов не доверять человеку, спасшему мне жизнь, у меня не было. Здесь и сейчас мы не такие уж и враги, иначе он не стал бы со мной возиться. Я упёрлась в его руки, показывая, что хочу встать, и Волк меня понял. Крепко зажмурила глаза, наконец, начиная чувствовать веки — хотя разницы, на самом деле, никакой не было.

Что так тьма, что эдак. Но почему-то было легче. Я глубоко вздохнула, и с губ едва не сорвался стон боли. Даже не могла понять, где болит — кажется, это я была болью. Но я всё равно упёрлась об руки Волка, и поднялась над ложем. Тёплые ладони переместились на плечи, и голос мужчины раздался прямо у моего уха:

— Сама стоять сможешь, или с тебя хватит?

Он говорил тихо, и ухо обжигало жаром его дыхания. От этого одновременно становилось и волнительно, и немного легче. Когда ко мне хоть один мужчина смел подойти так близко? Кажется, что и никогда: кто осмелится тронуть Северную Ведьму? Рассмеялась бы, да не хотелось пугать Волка. Коротко выдохнула:

— Попробую.

Он осторожно убрал сначала одну руку, потом вторую. Меня шатало, я это чувствовала. Ноги дрожали от напряжения. Но я тихо сказала:

— Пока стою.

— И правда, Северная Ведьма, — в голосе Волка послышалось… восхищение? Я даже забыла про боль на миг. Я ведь не могла и не должна была иначе. Боль нужно терпеть, трудности — преодолевать. Иначе нельзя, иначе до весны просто не доживёшь…

Впрочем, я представила на своём месте Рольфа, и оттого успокоилась. Я не могла знать, что делает Волк, но он тоже это понимал. Поэтому предупредил:

— Сейчас я сниму с тебя рубаху. Потом буду снимать повязки. Если поймёшь, что уже не можешь стоять, скажи, я помогу тебе