Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Талейран изящно промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула.

— Двор, мой дорогой граф, возлагает надежды на то, чтобы подстричь овцу, не разбудив при этом волка, — епископ Отёнский позволил себе тонкую, почти змеиную улыбку. — Они думают, что Третье сословие придет, отдаст свои деньги и покорно разойдется по домам. Но боюсь, времена изменились. Нам, духовенству и дворянству, придется... поделиться привилегиями. Если мы хотим сохранить свои головы на плечах.

Василий Петрович одобрительно кивнул. Он нашел человека, который, в отличие от слепых версальских павлинов, видел реальность такой же, какой видели ее мы.

После ужина мужчины удалились в малую курительную комнату. Там, в густом сизом дыму отличных голландских сигар, был накрыт ломберный столик.

Я сидела неподалеку в кресле с рукоделием, слушая стук костяшек и шелест карт, и с замиранием сердца наблюдала за этой партией. Формально они играли в пикет, но мой мозг жительницы двадцать первого века воспринимал это исключительно как игру в покер.

Это была не игра в карты. Это был высочайший класс психологического фехтования. Ни один мускул на лице Василия Петровича не дрогнул, когда он поднимал ставку. Лицо Талейрана оставалось бесстрастным, как посмертная маска, когда он скидывал карты. Они прощупывали друг друга, искали слабые места, проверяли границы дозволенного.

Мой муж, этот умный, циничный лис екатерининской эпохи, наконец-то нашел себе в Париже абсолютно идеального партнера — такого же прагматика, не обремененного лишними иллюзиями.

— Скажите, монсеньор, — Василий Петрович медленно сдал карты. — Вы читали брошюру аббата Сийеса? Ту самую, про Третье сословие.

Талейран взял свои карты, небрежно развернул их веером и даже бровью не повел.

— Любопытное чтиво, граф. Аббат весьма красноречив. Но, как мы с вами знаем, слова даны человеку для того, чтобы скрывать свои мысли.

— И какова же ваша мысль, Шарль Морис? — мой муж сделал свой ход, пристально глядя на епископа. — Вы, представитель первого сословия, епископ церкви... Вы готовы встать на сторону тех, кто эти церкви завтра начнет жечь?

Талейран не возмутился. Он не стал бить себя кулаком в грудь и клясться в верности королю или Папе Римскому. Он просто сделал ответный ход, забирая взятку.

— Я служу не церкви и не королю, граф. Я служу Франции, — мягко, с пугающей откровенностью произнес Хромой бес. — Если Франция решит, что ей больше не нужна монархия, я не стану тонуть вместе с кораблем. Я просто построю новый корабль.

Василий Петрович посмотрел на Талейрана долгим, уважительным взглядом и медленно опустил свои карты на сукно.

— Вы выиграли эту партию, Ваше Преосвященство.

— С вами играть — истинное удовольствие, граф Воронцов. Вы из тех редких людей, кто умеет проигрывать малое, чтобы сохранить главное.

Когда карета Талейрана, громыхая по брусчатке, покинула наш двор, Василий Петрович подошел к камину и налил себе коньяка. Его глаза горели азартом.

— Каков хитрец, а? — с восхищением произнес муж, поворачиваясь ко мне. — Дьявол во плоти. Он продаст их всех, Анна. Всю эту версальскую свору вместе с Марией-Антуанеттой. Он уже прикидывает, как выгодно вложиться в будущий бунт.

Я смотрела на своего мужа и чувствовала странную, извращенную гордость. В этом кабинете только что сошлись два мастодонта политического цинизма.

— И что самое главное, Василий Петрович, — тихо ответила я, подходя к нему и беря из его рук бокал, чтобы сделать глоток. — Такие, как он, всегда выживают. Они как вода — принимают форму любого сосуда. И, глядя на вас сегодня, я еще раз убедилась, что мой собственный муж обладает абсолютно тем же талантом непотопляемости.

Граф рассмеялся, обнимая меня за плечи. Хромая дипломатия Талейрана только что подтвердила наш собственный диагноз: монархия была больна смертельно. И мы, как и гениальный епископ, уже строили свой спасательный ковчег, прочный и готовый к отплытию, когда хлынут первые волны кровавого потопа.

глава пятая

Глава 5.Оратор в кофейне "Прокоп"

Март сменился апрелем, но весна пробивалась сквозь парижские туманы с огромным трудом. Город жил в состоянии нервного, лихорадочного ожидания. До открытия Генеральных штатов оставались считанные недели, и Париж гудел, как потревоженный улей.

В те дни центром политической и общественной жизни стали кофейни. Одной из самых знаменитых была «Прокоп» на рю де л’Ансьен-Комеди. Когда-то здесь пили кофе Вольтер и Руссо, а теперь, в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, сюда стекались студенты, адвокаты, журналисты и все те, кто считал себя интеллектуальной элитой Третьего сословия.

Василий Петрович назначил здесь встречу со своим швейцарским поверенным. Но я подозревала что это был доверенный курьер государыни.....Поскольку дела требовали приватности, граф усадил меня за небольшой столик, заказал мне чашку превосходного мокко с миндальным пирожным, а сам удалился в соседний, более тихий зал для переговоров, оставив Архипа маячить у входа.

Я сидела, спрятав волосы под простым чепцом ,в платье моей горничной.Надо ли говорить что граф пришел одетым как буржуа средней руки.Меня этот маскарад немного забавлял.. В воздухе «Прокопа» стоял густой, почти осязаемый запах жареных кофейных зерен, дешевого табака и типографской краски — многие посетители читали свежие газеты и брошюры прямо за столами.

В кофейне было шумно. За соседним столом группа молодых людей в потертых сюртуках горячо обсуждала предстоящие выборы депутатов.

Внезапно один из них — щуплый, растрепанный юноша с лихорадочным блеском в огромных, темных глазах — резко вскочил с места. Он взмахнул рукой, едва не опрокинув чужую чашку, и попытался обратиться к залу.

— Г-г-граждане! П-п-пришло время с-с-сбросить цепи! — звонко, но с мучительным усилием выкрикнул он. Его лицо мгновенно покрылось красными пятнами. — Т-т-третье сословие б-б-больше не может ж-ж-ждать милостей от к-к-короны!

Он отчаянно пытался вытолкнуть из себя слова, его подбородок дергался, но тяжелейшее, физиологическое заикание превращало его пламенную речь в мучительную пытку. Толпа в кофейне сначала притихла, а затем кто-то на галерке насмешливо фыркнул.

— Сядь, Камиль! Пощади наши уши! Напиши об этом в газете, на бумаге ты не заикаешься! — добродушно, но жестоко крикнул один из его товарищей, дернув оратора за полы сюртука.

Юноша сник. Огонь в его глазах сменился жгучей обидой и отчаянием. Он вырвал полу сюртука из рук товарища, развернулся и, тяжело дыша, плюхнулся на свободный стул за моим столиком, даже не заметив меня в полумраке угла. Он обхватил голову руками и тихо, яростно выругался.

Мой внутренний эмпат из