Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Знаете, сударь, — ровным, спокойным голосом произнесла я на безупречном французском, делая глоток кофе. — Идеи не становятся хуже от того, что им трудно сорваться с языка. Но, возможно, вашим друзьям повезло, что они не услышали вас до конца.

Юноша вздрогнул и резко поднял голову. Он впервые сфокусировал на мне взгляд. Оценив мой наряд, который, несмотря на всю свою скромность, выдавал дорогую ткань и аристократический крой, он враждебно прищурился.

— Ч-ч-что может знать горничная о том, ч-ч-что нам нужно слышать? — с вызовом бросил он, его заикание усилилось от волнения. — В-вы п-п-привыкли слушать только г-г-госпожу!

Я поставила фарфоровую чашку на блюдце и посмотрела ему прямо в глаза. В них полыхал фанатичный, слепой идеализм.

— Я знаю, что такое свобода, о которой вы так отчаянно хотели прокричать, — холодно ответила я. — Вы думаете, месье, что свобода — это прекрасная античная дева в белых одеждах, несущая рог изобилия? Вы полагаете, что стоит Третьему сословию получить голос в Генеральных штатах, как наступит всеобщее братство и равенство?

Юноша гордо вздернул подбородок.

— И-и-именно так! Р-р-разум победит т-т-тиранию!

— Какая наивность, — я печально покачала головой, чувствуя, как внутри снова просыпается проклятый синдром Кассандры. — Свобода, которую вы призываете, не носит белых одежд. Она носит грязные лохмотья и пахнет порохом и кровью. Когда вы разрушите старый мир, вы не построите Утопию. Вы выпустите на улицы зверя, который сначала сожрет аристократов, а потом примется за вас — тех самых идеалистов, которые открыли ему клетку.

Молодой человек смотрел на меня так, словно перед ним материализовалась ведьма. Он перестал заикаться — видимо, от шока.

— Вы говорите ужасные вещи, мадам! Вы защищаете деспотизм только потому, что боитесь за свое место у старухи маркизы!

— Я не защищаю деспотизм, — я чуть подалась вперед. — Я констатирую исторический факт. Революции никогда не заканчиваются там, где планируют их создатели. Вы требуете прав, но толпа на улице, которую вы хотите вооружить своими идеями, потребует хлеба и чужих голов на пиках. А когда головы закончатся, новые правители начнут рубить ваши, чтобы удержать власть.

В кофейне стоял гвалт, но за нашим столиком повисла звенящая, тяжелая тишина. Юноша смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Мой холодный, математический цинизм, совершенно не свойственный горничным его эпохи, буквально парализовал его. Он ожидал встретить глурость, а столкнулся с безжалостным анализом.

— Вы... вы не француженка, — наконец выдохнул он, внимательно вслушиваясь в мой акцент.

— Я русская, — я откинулась на спинку стула.

— Северная варварка... — прошептал он, но в его голосе не было оскорбления, только глубокое, почти мистическое восхищение. — Но ваш ум... он острее бритвы. Вы смотрите в будущее так, словно уже побывали там.

Он порывисто поднялся со стула и, забыв о своей прежней враждебности, отвесил мне неуклюжий, но искренний поклон.

— Люси-Симплис-Камиль Бенуа Демулен. Журналист и адвокат, — представился он, и в этот раз ни разу не запнулся.

Мое сердце пропустило удар.

Камиль Демулен. Тот самый человек, который всего через несколько месяцев, в июле, вскочит на стол в Пале-Рояле и с пистолетом в руке крикнет знаменитое: «К оружию, граждане!», став живой искрой, запалившей пожар Великой французской революции. И тот самый человек, которого в тысяча семьсот девяносто четвертом году его бывший друг Максимилиан Робеспьер хладнокровно отправит на гильотину.

Я смотрела на его бледное, нервное лицо, на растрепанные волосы и видела над его шеей невидимое лезвие. Еще один обреченный призрак.

— Анна Воронцова, — тихо ответила я, не в силах отвести от него полный болезненной жалости взгляд.

— Я не забуду ваших слов, Воронцова, — горячо произнес Демулен, прижимая руку к груди. — Вы ошибаетесь в народе, но вы правы в одном: этот зверь действительно голоден. И я надеюсь, что когда мы откроем клетку, вы будете в безопасности.

В этот момент из соседнего зала вышел Василий Петрович. Его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию: его жена сидит за столиком с каким-то оборванным, экзальтированным молодым человеком. Граф мягко, но решительно подошел ко мне, предлагая руку.

— Дела улажены, душа моя. Нам пора, — ровным тоном сказал муж, смерив Демулена ледяным, аристократическим взглядом, от которого журналист инстинктивно отступил на шаг.

Я поднялась, оперлась на руку мужа и кивнула на прощание.

— Прощайте, месье Демулен. Берегите себя. И... постарайтесь не потерять голову в той буре, которую так жаждете вызвать.

Когда мы вышли на сырую улицу и сели за углом в ожидающую нас карету, Василий Петрович с легким недовольством посмотрел на меня.

— С кем вы беседовали, Аннушка? Вы же знаете, в таких местах полно радикалов и тайных полицейских шпиков.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза, чувствуя бесконечную, давящую усталость от своих проклятых знаний.

— С будущим этой страны, Василий Петрович, — прошептала я. — И поверьте мне на слово, у этого будущего очень скверная дикция и совершенно ненасытный, кровавый аппетит.

Глава шестая

Глава6.Тревоги Бьянки.

Несмотря на суровые парижские холода и вечные сквозняки в нашем огромном особняке Сен-Жерменского предместья, я категорически отказывалась изменять своим неаполитанским привычкам.

Разумеется, устроить купальню на открытом воздухе, как мы это делали на юге, было немыслимо. Архип с лакеями с невероятными предосторожностями установили мою любимую медную ванну прямо в спальне, придвинув ее вплотную к огромному, жарко пылающему камину. От горячей воды, щедро сдобренной лавандовым маслом, поднимался густой пар, смешиваясь с запахом горящих березовых поленьев.

Я блаженствовала в воде, но атмосфера нашего импровизированного женского клуба была безнадежно испорчена.

Бьянка сидела в кресле неподалеку. Моя юная итальянская подруга, которая мужественно последовала за своим мужем Жозефом в этот дипломатический и финансовый вояж, выглядела совершенно несчастной. Она куталась в пуховую смоленскую шаль, подаренную ей Прасковьей, и ее огромные карие глаза были полны тревоги. От прежней веселой, беззаботной неаполитанской баронессы не осталось и следа.

— Анна, мне страшно, — тихо произнесла она, глядя, как языки пламени лижут поленья в камине. — Вчера, когда мы с Жозефом возвращались от модистки, наша карета застряла на узкой улице. Там была толпа... Они читали вслух какие-то газеты. Они смотрели на наши гербы с такой первобытной, животной ненавистью! Кто-то даже плюнул на дверцу.

Бьянка зябко повела плечами.

— Жозеф говорит, что в кофейнях творится настоящее безумие, — продолжала она срывающимся шепотом. —