Опережая время - Айлин Лин

class="p1">— Только уговор, Сашенька, — добавил Борис Елизарович, — ты раньше времени не окрыляйся. Дозволение — это тропа длинная, а порой и вовсе в тупик. Откажут — не переживай так, будто конец свету. Главное — начать, ниточку нащупать, а там потянем.

Ещё немного обсудили детали и я засобиралась домой.

Прощаясь, Ратманов улыбнулся мне:

— Вы приезжайте, Александра Николаевна. Не по делу, а так. Мне с вами разговаривать интереснее, чем с половиной моей кафедры.

— Приеду, — пообещала я. — Непременно загляну к вам ещё.

Глава 3

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане. Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой. По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней. Правда, от отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское… У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка.

Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.

А сверх того, чего доброго, ещё и казённое содержание. Сироте-дворянке могли выхлопотать место в институте благородных девиц за казённый счёт или помощь из дворянских сумм. Пенсии за отца ей не полагалось, но иное содержание найтись могло. И всё это, до последнего гроша, шло бы через руки опекуна.

По сути, ребёнок был активом. И Аполлинарий Гаврилович, кем бы он ни был, это учуял быстрее, чем остыло тело Софьи. Хуже всего то, что закон стоял на его стороне, а не на моей.

Я снова и снова упиралась в одну и ту же стену. Опекуна берут из родственников доброго поведения. Аполлинарий — чиновник, взрослый человек без явных пороков и не под судом. А я? Я сама несовершеннолетняя. До двадцати одного мне ещё целых два месяца. Надо мной самой стоит попечитель. Несовершеннолетняя опекуном быть не может, тут и спорить не о чем. По всем формальным признакам я не проходила. Ни по возрасту, ни по родству: Тане я всего лишь троюродная сестра, можно сказать, чужая женщина, приютившая её на время.

Значит, если Аполлинарий станет настаивать, ребёнка мне придётся отдать. Отдать человеку, которого я в глаза не видела и о котором знала ровно две вещи: что он из Нижнего и что податной чиновник.

А вот что он из себя представляет? Добрый или злой, честный или нет? Возьмёт девочку по совести или пристроит абы куда, лишь бы доходы капали? Этого я не знала. И от неведения делалось особенно тошно.

Я поймала себя на том, что стиснула муфту так, что заныли пальцы, и заставила себя разжать руку.

Ладно. Сперва погляжу на этого Аполлинария Гавриловича вблизи. Пусть Пётр Ильич наведёт о нём справки: что за человек, как о нём отзываются в Нижнем, как с деньгами, есть ли свои дети. А там будет видно. Может, окажется, что человек он порядочный, и тогда я с лёгким сердцем отдам ему Таню.

Сани выехали на Литейный. В окнах лавок горели мутные жёлтые огни, у булочной толкались люди. На углу городовой отогревал дыханием озябшие пальцы и притопывал валенками. Я смотрела на всё это и думала, что дядя Михаил сейчас уже очень далеко отсюда, едет в Иркутск. У него накопились дела, требующие его личного участия, но дядя обещал вернуться к моему дню рождения и уже обосноваться здесь, в Петербурге, рядом со мной.

Мысли перескочили на Ульянова… С Владимиром Ильичом мы рассчитались, едва дело было сделано. Заплатила я щедро, много выше уговорённого, и провели плату, как и условились, через контору Волькенштейна. На том и простились, по-доброму. Держать его при бюро опасно, впрочем, он и не набивался. Но я не планировала упускать из виду этого человека, мне предстоит встретиться с ним вновь, правда, позже, чтобы ещё немного обезопасить себя и своих людей в будущем, а пока пусть идёт своей дорогой.

Сани остановились у крыльца. Парфён уже отворял тяжёлую дверь, из передней потянуло теплом и пирогами.

Мотя встретила меня в прихожей, помогла снять шубу.

— Замёрзла, голубка? Иди, грейся. Таня весь день ангелочком спала, а сейчас проснулась, Лукерья покормила её.

Я стянула шляпку, отдала ей и, вместо того чтобы идти в кабинет, направилась в детскую. В комнате было натоплено, в воздухе витал сладкий аромат молока. Лукерья сидела у колыбели, покачивала её носком ноги и напевала что-то тихонько. Увидев меня, она поднялась было, но я махнула рукой, чтобы сидела.

— Как она? — негромко спросила я.

— Хорошо кушает, Александра Николаевна, — женщина с нежностью улыбнулась, и в улыбке этой было столько тепла и ласки, что у меня сердце защемило. — И спит спокойно. Крепенькая девочка.

Я наклонилась над колыбелью. Таня лежала, разглядывала свои кулачки и хмурила бровки с таким серьёзным видом, что я невольно улыбнулась. Я осторожно взяла её на руки. Она весила совсем ничего, лёгенькая совсем. Не имело смысла лгать самой себе, я привыкла к малышке. И её судьба