Смеющаяся Река - Людмила Семенова

С этими словами мать исчезла. Юная водяница вздохнула и, протянув ладони к реке, ощутила ее освежающую целебную ауру. Дремавшая внутри магия освободила природные силы, стерла телесную преграду, и Кайса незримой ступила на водную гладь. Ее энергетика рассыпалась по воздуху легкими снежинками, заблестела на поверхности воды стаей светлячков, задышала в такт шуму прибоя. Тяжесть иллюзорной антропоморфной оболочки перестала давить на нее, как ледовый покров по весне отпускает ручейки и реки. Белые волосы девушки превратились в завитки пены на волнах, кожа — в гладкую поверхность камня, глаза — в отражение ясного летнего неба в воде. Ей открывалось множество тайн мироздания, зародившихся в глубине веков, вода шептала и пела обо всех былых наводнениях, странствиях, позабытых сокровищах, загубленных душах и новых жизнях, зародившихся в результате страстных Купальских ночей. И восемнадцать лет обратились в условность, навязанную людскими порядками, которые приросли к духам-хранителям словно вторая аура.

Но вдруг Кайса почувствовала где-то внутри сильную щемящую боль, а вслед за ней накатил страх — почти как в день бедствия. Вместо речных просторов перед глазами возникло темное небо и грубые каменные громады, меж которых плескалась зеленоватая вода каналов и бились друг о друга брошенные лодки и катера. Ветер загудел, ударил ее в лицо вихрем мутных солоноватых брызг, пахнущих бензином, и проник в грудь, нещадно давя и распирая.

Кайса вскрикнула, в глазах совсем потемнело, и на грани забвения девушка вдруг почувствовала опору. А также запах древесного угля, старых ковров, закопченной посуды, леденцов и крепкого кофе — такой знакомый и обнадеживающий…

Рядом с ней, по пояс в воде, стоял Илмар, удерживая девушку за талию и обеспокоенно заглядывая в ее лицо.

— Что с тобой случилось, Кайса? Я возвращался домой и вдруг почувствовал такое напряжение у воды, что аж страшно стало! Думал, опять нас накроет! А потом смотрю: вроде все тихо, только ты как полумертвая, и еще пуще испугался…

— Я сама испугалась, — призналась водяница. — Увидела вместо реки какое-то странное место, где никогда не была! Не знаю почему, но мне показалось, будто случится что-то плохое. Или уже случилось!

— Ну, я вроде ничего такого не слышал, — помотал лохматой головой Илмар, — на том берегу все более-менее спокойно.

— О да, мимо тебя не пройдет! — лукаво улыбнулась Кайса. Она заметила, как раскраснелось лицо домового, до самых кончиков заостренных ушей, и как лихорадочно блестели глаза — успел, значит, напитаться девичьей энергией в деревне. Но стоило ли его осуждать, если для нечисти это самый легкий и доступный источник еды? Ее, Кайсу, до сих пор подкармливал отец собственными эмоциями, а как быть другим ребятам?

— Тяжело тебе приходится, — вздохнул парень, сжав ее ладонь. — Хоть в день рождения-то угомони свою душу, поживи как все! Может, и с кем-нибудь из ребят погуляешь? Теперь-то можно, даже нужно…

— Вы сговорились с матерью, что ли? — проворчала Кайса. — Могу я свой день рождения провести так, как мне хочется? Ты старше меня на какую-то пару месяцев, а учишь жить так, будто у тебя век за плечами!

— Ладно, ладно, — миролюбиво отозвался Илмар. — Но не зря же я остался с вами, а не ушел к Ясси вместо отца! Надо кому-то за тобой приглядывать, охранять от людей — или их от тебя, как подобает домовому.

— Ты к чему клонишь?

— А что ты хотя бы со Снежанкой творила? Сколько воды утекло, пока ты наконец с миром ее приняла!

— Да, я была той еще мелкой дрянью, — признала Кайса. — Надеюсь, все у них еще будет славно! Вот сегодня и скажу, когда все соберутся. Пойдем, Илмар?

— Ты точно в порядке?

Кайса не была в этом уверена: ведь однажды родная стихия уже подвела ее так, что она до сих пор не могла оправиться. Но тепло, исходящее от ауры друга, домашний запах и флюиды людской энергии немного успокоили и придали сил. Она твердо решила поговорить об этом с отцом, но только чуть позже, когда уляжется приятная и недолговечная праздничная суета.

[1] Дочка (фин.)

[2] Бабушка (фин.)

[3] Одно из наименований Укко, верховного бога-громовержца в карело-финской мифологии

[4] Здравствуй (фин.)

[5] Мое дитя (фин.)

Глава 2

Бабушкин дар

Водяной Змей сидел во главе большого стола вместе с Накки, которая в честь праздника дочери надела серебряный наряд и такую же диадему поверх распущенных волос. Сама Кайса, устроившаяся между родителями, ограничилась легким платьем из голубого льна и бусами из ракушек.

Но сегодня колдун не столько любовался дочерью, сколько разглядывал собравшихся гостей. И заключил, что его девочка права — демоны Среднего мира, которые преданно ему служили еще до ее рождения, сильно изменились. Они не просто выглядели старше: их завораживающая красота будто стала трескаться по швам, как некачественная одежда, и обнажила то, что иллюзии прежде скрывали даже от его ведьминского взора. Дело не только в форме ушей и глазах невиданных расцветок: это Илья замечал и прежде. И привыкал, как люди привыкают к родимым пятнам или шрамам на лицах друзей и близких.

Но теперь… Вот хотя бы Накки, с которой он прожил почти двадцать лет и все еще помнил ее той полупризрачной девой-соблазнительницей, которая явилась к нему, презрев стены, оконные затворы и его собственное мнение. Еще тогда помимо страсти Илья ощутил холод под ребрами, который, впрочем, помог не сойти с ума и не отдать на растерзание свою душу. Теперь же она стала величественнее, но скорее походила на духа вечных льдов, а не безмятежных озер. Ее глаза стали почти белыми, щеки будто присыпала легкая изморозь, а тело рассекали бледно-голубые узоры сосудов, по которым текла истинная демоническая кровь. У Накки она, вероятно, была похожей на воду в полынье, отражающую северное небо и манящую в свои смертоносные глубины. А однажды Илья, обнимая жену ночью, нащупал на ее спине рубцы, и она пояснила, что это следы от давно вырванных плавников. Кто и когда их вырвал, оставалось ее горькой тайной.

Юхани, леший, сидящий по правую руку от колдуна, изменился не так кардинально, хоть и заматерел под влиянием лесной магии, которая открылась ему во всей полноте. Оборотни долго сохраняли молодость и свежесть благодаря второй ипостаси, и сейчас ему на вид было не более тридцати