Развод. Пышка и кавказец-мажор - Лина Браун

— Откуда ты знаешь про сумку?

— Марина, ты каждые пять минут опускаешь руку в карман пальто и проверяешь, на месте ли что-то. Ты не проверяешь ключи и не проверяешь телефон. Ты проверяешь ту самую салфетку.

Я смотрю на него. Он внимательнее, чем кажется. Гораздо внимательнее.

— Тебя это пугает, — говорит он без вопросительного знака. — Моё внимание. Моя настойчивость. Ты думаешь, что это ненормально.

— Думаю.

— Твой бывший тебя не замечал. Не смотрел. Не спрашивал. А я смотрю. И это тебе кажется опасным.

Я не отвечаю. Потому что он прав. Всё, что он говорит, правда.

— Ты боишься не меня, — продолжает он, и его голос становится тише. — Ты боишься, что я посмотрю на тебя по-настоящему и увижу то, что видишь ты. И тогда уйду, как он. Или как все.

— Достаточно, — говорю я.

— А я никуда не уйду.

— Я сказала, достаточно.

Он замолкает. Кладёт вилку на край тарелки. Отодвигает чашку с уже остывшим кофе. Смотрит на меня, не моргая.

— Я больше не буду говорить об этом сегодня. Но завтра продолжу.

— Может быть, завтра вас не будет.

— Я приду.

Он встаёт. Я поднимаю голову, чтобы видеть его лицо. Сверху он кажется огромным. И абсолютно непроницаемым.

— Штрудель лучший в твоей жизни, — говорит он. — Я съел бы ещё два куска, но ты расстроишься, если они пропадут из витрины до вечера.

Он достаёт из кармана деньги — гораздо больше, чем стоит заказ, — кладёт на стол и идёт к выходу. Останавливается у стойки, говорит что-то Ольге. Та кивает, широко раскрыв глаза. Он выходит. Дверь закрывается с привычным звоном.

Я сижу неподвижно. Слышу шаги Оли — она подбегает к моему столику и падает на стул, который только что освободил Эльмар.

— Марина. Твою мать. — Она не ругается обычно. Значит, действительно впечатлена. — Он сказал мне: «Присмотри за ней сегодня. Она не спала три ночи».

— Он тебе заплатил?

— Нет. Но он сказал это так, что я испугалась не выполнить.

Я закрываю лицо руками. Внутри дрожит. Не от холода. Не от голода.

— Марина, — Оля пересаживается ближе, — он в тебя влюбился.

— Он меня не знает.

— Ему не нужно знать. Такие, как он, просто выбирают.

Я убираю руки от лица. Смотрю на дверь, за которой он исчез.

— Такие, как он, не выбирают таких, как я.

Ольга вздыхает с таким видом, будто ей пятьдесят и она повидала жизнь.

— Дура ты, Марина. Совсем дура.

Она уходит за стойку, оставляя меня одну.

Я опускаю руку в карман пальто. Салфетка на месте.

Вечером я всё-таки набираю номер. Не звоню — пишу сообщение. Короткое. Одно слово.

«Штрудель».

И отправляю.

Через минуту приходит ответ: «Завтра буду к открытию. Приготовь ещё».

Я смотрю на экран. Пальцы на стекле — холодные.

Пишу: «Зачем тебе это?»

Он отвечает через несколько секунд: «Ты».

Я выключаю телефон, кладу его на тумбочку и ложусь лицом в подушку. Внутри так шумно, что я слышу пульс в ушах. Кровь тукает в висках мерно, как метроном.

Я засыпаю с одной мыслью: это неправильно. Он не для меня. А я не для него.

Но завтра он придёт.

ГЛАВА 3. ПРЕДЛОЖЕНИЕ И ЕГО ТЕРРИТОРИЯ

Воскресенье. Я прихожу в кофейню в шесть утра, хотя открытие в семь.

Эльмар сказал «к открытию». Значит, у меня есть час, чтобы замесить тесто, поставить штрудель в духовку, налить себе двойной эспрессо и успокоиться. Главное — успокоиться.

Я не спала. Вернее, спала, но каждые два часа просыпалась, тянулась к телефону и перечитывала переписку. Всего четыре строчки. «Штрудель». «Завтра буду к открытию. Приготовь ещё». «Зачем тебе это?» «Ты».

Я прочитала их, наверное, сорок раз.

Оля приходит в половине восьмого, раньше обычного — специально, чтобы меня подколоть. У неё в руках два кофе из соседней кофейни, и она ставит один передо мной.

— Ты сегодня зелёная, — говорит она.

— Спасибо, очень приятно.

— Я имею в виду, не выспалась. Из-за него?

— Из-за штруделя.

— Ага. Кстати, где он? Штрудель, не кавказец.

— В духовке. Будут готовы через двадцать минут.

Ольга садится на табурет, смотрит на меня с выражением, которое она считает взрослым и мудрым. На самом деле она просто смешная, но сегодня мне не до смеха.

— Ты ему написала, да?

— Нет.

— Врёшь.

— Да, написала. Одно слово.

— И что он ответил?

— Я не буду это обсуждать.

— О боже, он написал что-то романтичное? Скажи! Я тресну, если не скажешь.

Я сую ей в руки тряпку и отправляю мыть столы. Она уходит обиженно, но через пять минут уже поёт что-то себе под нос. Девятнадцать лет. В её возрасте я тоже пела.

Ровно в семь ноль две открывается дверь.

Эльмар входит не один.

С ним мужчина — такой же высокий, но старше, с сединой на висках, в дорогом пальто и с кожей, которая помнит южное солнце. Они останавливаются на входе. Эльмар что-то говорит ему тихо, тот кивает и направляется к столику у окна, даже не взглянув в мою сторону. Садится, достаёт телефон, погружается в экран.

Эльмар подходит к стойке один.

Он в чёрной рубашке сегодня, расстёгнутой на две пуговицы, с тонкой золотой цепочкой, которая поблёскивает при каждом движении. Выглядит так, будто только что с переговоров, где решаются судьбы людей.

— Доброе утро, Марина.

Голос низкий, чуть хрипловатый. Может, он тоже не спал.

— Доброе утро, — отвечаю я. — Ты привёл друга?

— Это мой старший брат. Фарид. Он прилетел на выходные, я не мог оставить его в гостинице.

— Ты мог не приходить сегодня.

— Я обещал прийти.

Он опирается локтями на стойку, наклоняется чуть ближе, чем позволяют правила приличия. Тепло идёт от него через прилавок — парфюм мешается с кофейным паром, и это сбивает мысли.

— Как ты спала? — спрашивает он.

— Плохо.

— Я тоже.

Я не знаю, что ответить. Он смотрит на меня, и я стою без защиты. Он видит всё: тени под глазами, которые я не замаскировала тональным кремом, волосы в небрежном пучке, круги на фартуке от вчерашнего шоколада. И не отворачивается.

— Штрудель готов, — говорю я, чтобы нарушить тишину.

— Я возьму два куска. И кофе.

— Американо?

— Да.

Я разворачиваюсь к кофемашине. Руки больше не дрожат — напряжение ушло, сменившись странным спокойствием. Он здесь. Он пришёл. И привёл брата, а не спрятал меня, как любовницу. Это что-то значит.

Пока готовится кофе, я нарезаю штрудель, кладу на тарелки, добавляю веточку мяты для красоты. Оля молчит — редкое чудо. Она стоит