Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Семью, — повторила она. — Ты хоть сам слышишь, как это звучит?

Он застегнул портфель.

— Ужин окончен.

Так у них всегда заканчивались разговоры, в которых отец побеждал. Не криком, не хлопаньем дверей, не объяснениями. Просто объявлением, что разговор закончен, а значит, реальность снова принадлежит ему. Лариса Аркадьевна первой поднялась из-за стола. Милана задержалась на секунду, будто хотела сказать что-то еще, может быть, уколоть, может быть, добить, но, встретившись с Асей взглядом, почему-то промолчала. В ее глазах не было раскаяния. Только нервная злость и тень страха. Не за Асю. За себя. За то, что подмена могла не сработать.

Они ушли почти одновременно. Отец — в кабинет, мачеха — за ним, Милана — вверх по лестнице, легкая, красивая, спасенная. В столовой осталась только Ася, белые розы, остывшая рыба и пустое место напротив, где еще недавно сидел человек, называвший себя ее отцом.

Она долго не двигалась. Дом снова стал тихим, но теперь эта тишина уже не была приказом. Она была последствием взрыва. Где-то далеко закрылась дверь. Потом другая. Из кухни осторожно выглянула горничная и тут же исчезла. Ася опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Она сцепила их, но дрожь не ушла, только стала глубже, будто ее трясло не снаружи, а изнутри.

Выйти замуж за Дамира Воронцова.

Имя снова поднялось в памяти темной волной. Отморозок. Банкрот. Человек, который живет за городом, почти в лесу. Человек, чью ярость обсуждали шепотом даже те, кто любил чужие скандалы больше собственных детей. Мужчина, которому обещали Милану, а теперь подсунут ее, Асю, как замену, как второсортную версию невесты, как оскорбление, завернутое в свадебное платье. Он ведь поймет. Конечно, поймет. Такие люди, если верить слухам, чувствуют ложь кожей. И что он сделает, когда увидит перед собой не ту женщину? Рассмеется? Выгонит? Ударит? Использует против отца? Или просто посмотрит на нее так, как смотрят на товар, доставленный не по адресу?

Ася закрыла глаза.

Но за страхом перед Воронцовым стоял другой страх. Старше, глубже, страшнее. Папка. Мамино имя. Подчеркнутые строки. Следы второго автомобиля. Неустановленный контакт. Несоответствие показаний. И голос отца: “Имя твоей матери окажется рядом с тем, рядом с чем ты не захочешь его увидеть”.

Она вдруг поняла, что больше не сможет сделать вид, будто этой папки не существует. Даже если откажется. Даже если согласится. Даже если убежит ночью из дома, сменит номер, устроится официанткой, снимет комнату на окраине и будет жить на макаронах до первой зарплаты. Папка уже открылась. Не полностью — только краем, только ядовитым просветом, но этого хватило. В ее прошлом появилась трещина, и оттуда потянуло холодом.

Ася встала. Медленно, держась за край стола. Ей нужно было уйти к себе, запереться, подумать. Или не думать. Закричать в подушку. Позвонить кому-нибудь — но кому? У нее не было человека, которому можно сказать: “Меня выдают замуж вместо сестры, потому что отец шантажирует меня тайной смерти матери”. Такие фразы не предназначены для обычной жизни. Их нельзя бросить в мессенджер подруге из студии между стикером и жалобой на начальника. Их нельзя произнести в трубку, не разрушив себя окончательно.

В холле было темно, горели только боковые светильники. Лестница уходила наверх широкими мраморными ступенями. На стене висел большой семейный портрет, написанный три года назад к юбилею отца. Виктор Сергеевич в кресле. Лариса Аркадьевна рядом, ладонь на его плече. Милана чуть впереди, сияющая, как рекламный образ идеальной дочери. Ася стояла сбоку. Художник, наверное, пытался смягчить отчужденность композиции, но не смог: даже краска знала, кто здесь лишний.

Она остановилась перед портретом и посмотрела на себя нарисованную. Та Ася была послушнее. Тише. Смотрела не в центр, а чуть мимо, будто заранее извинялась за присутствие. Ей захотелось снять картину со стены и разбить об пол. Не из истерики. Из гигиены.

— Любуешься? — раздался голос сверху.

Ася подняла голову. Милана стояла на верхней площадке, переодевшись в шелковый халат цвета шампанского. Волосы распущены, лицо уже спокойнее. Она выглядела так, будто неприятный разговор остался внизу, а наверху снова начиналась ее настоящая жизнь.

— Нет, — сказала Ася. — Прощаюсь.

Милана нахмурилась.

— Не строй из себя мученицу.

— У тебя сегодня все реплики из одного набора?

Сестра спустилась на несколько ступеней.

— Ты думаешь, я хотела этого?

Ася устало усмехнулась.

— А разве нет?

— Я не хотела выходить за него! — сорвалась Милана. — Ты хоть понимаешь, кто он? Что о нем говорят? Он ненормальный. После смерти брата он стал... я не знаю. Папа сказал, что договор надо выполнить, но я не могу. У меня съемки, контракт, обязательства. У меня жизнь, Ася.

— А у меня?

Милана отвела взгляд.

Этого было достаточно.

Ася кивнула, словно получила ответ на вопрос, который задавала не сестре, а самой себе.

— Понятно.

— Тебе проще, — вдруг сказала Милана.

Ася медленно подняла на нее глаза.

— Что?

— Тебе проще, — повторила сестра, уже тише, но упрямо. — Ты никогда ничего не теряла. У тебя нет карьеры, нет репутации, нет людей, которые ждут от тебя успеха. Если ты выйдешь за него, все скажут: ну да, бедная Ася, ей не повезло. А если я... если я окажусь рядом с ним, меня уничтожат. Все, что я строила, рухнет.

Несколько секунд Ася просто смотрела на нее. А потом рассмеялась. Тихо, без веселья, почти с изумлением.

— Ты правда в это веришь.

— А что не так?

— Ничего, — сказала Ася. — Просто я наконец поняла: ты не злая, Милана. Ты хуже. Ты искренне считаешь, что чужая жизнь дешевле твоей.

Сестра отшатнулась, будто ее ударили.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— Взаимно было бы слишком просто, — ответила Ася. — Но я, кажется, просто устала.

Она пошла вверх, мимо Миланы, не задев ее плечом только потому, что не хотела даже случайного прикосновения. Сестра что-то сказала ей вслед, кажется, про неблагодарность, про мать, про то, что Ася всегда всех обвиняет, но слова уже не достигали цели. Они падали где-то позади, как горох о мрамор.

В своей комнате Ася закрыла дверь на ключ. Комната была красивой, но давно не ее. Когда-то, еще при маме, здесь были светлые стены, книжные полки, смешные занавески с мелкими птицами и письменный стол у окна, за которым она рисовала города, платья, лица, дома, в которых люди обязательно любили друг друга. После ремонта Лариса Аркадьевна приказала сделать интерьер “более взрослым”: бежевые стены, встроенный шкаф, дорогая кровать, безликие картины, никаких птиц. Мамины вещи Ася спасла тогда почти тайно: