Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Она опустилась на пол, открыла ящик и достала шкатулку.

Деревянная, темная, с потертым замочком, который давно не закрывался. Внутри пахло пылью, бумагой и еле уловимым жасмином — может быть, настоящим, а может быть, только придуманным памятью. Ася взяла фотографию: мама на даче, в белой рубашке, волосы собраны небрежно, глаза смеются. Рядом маленькая Ася с мороженым в руке и перепачканным подбородком. Отец тогда еще был за кадром. Наверное, он и снимал. В тот день он, кажется, смеялся тоже. Или Ася придумала это потом, чтобы не вся память о нем была холодной.

— Мам, — прошептала она.

И голос сломался.

Слезы пришли не сразу. Сначала было только давление в груди, такое сильное, что трудно стало дышать. Потом лицо исказилось, губы задрожали, и она, взрослая, гордая, привыкшая не плакать при них, согнулась над шкатулкой, прижимая фотографию к груди, как ребенок, у которого отняли последнюю защиту. Она плакала беззвучно, потому что в этом доме даже боль приходилось прятать. Плакала от страха, от унижения, от ярости, от того, что мать снова умерла сегодня — уже не в аварии, не в больничном свете, а в отцовской папке, превращенная в рычаг давления.

Когда слезы закончились, она долго сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. За окном шел мокрый снег. Он таял на стекле и стекал вниз прозрачными дорожками, похожими на царапины.

До утра.

У нее было до утра, чтобы выбрать между чужим мужчиной и мертвой матерью. Между браком, который начинался с подмены, и правдой, которую отец мог бросить в руки Воронцову так, чтобы та стала оружием. Между жизнью, которую у нее отнимали, и памятью, которую могли уничтожить.

Но чем дольше Ася сидела в темноте, тем яснее понимала одну вещь: отец ошибся. Он думал, что поставил ее перед выбором. На самом деле он, сам того не желая, показал дверь туда, где пряталась правда. Дамир Воронцов мог быть кем угодно: отморозком, банкротом, психом, чудовищем из светских сплетен. Но он тоже был связан с этой папкой. С гибелью своего брата. С прошлым, которого боялся отец. И если вся семья Лебедевых так отчаянно пыталась подменить невесту, значит, в этом браке было больше, чем унижение.

Ася вытерла лицо ладонями и посмотрела на фотографию матери.

— Я не знаю, что делать, — сказала она тихо. — Но я узнаю, что он скрывает. Клянусь.

К утру она не стала спокойнее. Просто страх затвердел и превратился в форму, которую можно было носить под кожей. Она почти не спала. Лежала поверх покрывала, слушала, как дом дышит ночными трубами, как за окном шуршит снег, как где-то в коридоре мягко ступает охрана или прислуга. В пять утра она встала, умылась ледяной водой, собрала волосы, надела то же серое платье, потому что не хотела выбирать наряд для собственного поражения, и спустилась вниз.

Отец уже был в кабинете.

Конечно.

Он сидел за столом, просматривая бумаги, будто ночь ничего не изменила. В комнате пахло кофе, кожей, деревом и его одеколоном. На стене висели дипломы, фотографии с важными людьми, несколько абстрактных картин, купленных, наверное, не потому, что они нравились, а потому что соответствовали уровню. На отдельной полке стояла фотография Миланы с какого-то показа. Фотографии Аси там не было.

Отец поднял глаза.

— Ты рано.

— Ты дал мне время до утра.

Он отложил ручку.

— И?

Ася вошла в кабинет и остановилась напротив стола. Между ними лежала полированная поверхность, такая блестящая, что в ней отражалось ее лицо. Бледное, с темными кругами под глазами, но странно спокойное. Она вдруг подумала, что Дамир Воронцов, кем бы он ни был, сегодня получит не ту невесту не только вместо Миланы. Он получит не ту Асю, которую отец привык видеть.

— Я выйду за него, — сказала она.

Виктор Сергеевич не улыбнулся. Только чуть заметно расслабил плечи.

— Разумное решение.

— Не называй это разумом.

Он прищурился.

— Осторожнее, Ася.

— Нет, — сказала она. — С этого момента осторожнее будешь ты.

Впервые за очень долгое время отец действительно посмотрел на нее. Не сквозь. Не поверх. Не как на проблему, которую нужно убрать с дороги. А прямо.

— Что это значит?

Она положила ладонь на край стола и наклонилась чуть вперед.

— Это значит, что я выйду за Дамира Воронцова. Вместо Миланы. Как вы и хотели. Я надену платье, подпишу документы, улыбнусь, если понадобится. Но если окажется, что ты солгал о маме, я сама отдам ему все, что найду. И если ты причастен к тому, что с ней случилось...

Голос дрогнул. Она заставила себя договорить.

— Я не буду твоей дочерью, папа. Я буду твоим самым плохим свидетелем.

Лицо отца стало каменным.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Ася выпрямилась.

— Зато наконец понимаю, с кем жила.

Она развернулась и вышла из кабинета прежде, чем он успел ответить. В холле уже светало. Серый утренний свет просачивался через высокие окна, делая дом плоским, чужим, лишенным ночной роскоши. Где-то наверху открылась дверь. Наверное, Милана. Наверное, Лариса Аркадьевна. Скоро начнутся звонки, распоряжения, примерки, документы, разговоры о свадьбе, которую никто не будет называть продажей.

Ася остановилась у зеркала возле входа.

На нее смотрела девушка, которую только что согласились отдать Отморозку вместо сестры. Нелюбимая дочь. Удобная жертва. Подменная невеста.

Она медленно подняла руку и коснулась пальцами собственного отражения.

— Посмотрим, — прошептала она, — кто кому достанется.

И впервые за всю ночь ей стало не только страшно. Ей стало любопытно.

Глава 2. Отморозок из леса

Утро после решения оказалось не похожим на утро перед свадьбой. В книгах, которые Ася когда-то читала тайком в школьные годы, героиня после рокового согласия обычно просыпалась в особом свете: с ощущением перелома, с холодным мужеством в груди, с драматичной музыкой где-то за кадром, если бы жизнь позволяла себе быть честнее и сопровождать катастрофы подходящим звуком. В реальности она проснулась от того, что под окном задним ходом сдавал фургон флористов, кухонная помощница уронила на первом этаже противень, а за дверью ее комнаты кто-то уже дважды прошел туда-сюда, делая вид, что это не караул, а обычная домашняя суета. Дом Лебедевых переварил вчерашний вечер и теперь работал дальше, будто ничего непоправимого не произошло. Только теперь в его привычном дорогом механизме Ася чувствовала себя не жильцом, не дочерью, даже не лишней деталью, а уже упакованным предметом,