Жестокий развод. Дракона (не) предлагать! - Юлианна Винсент

Немного помятый, в порванной в клочья одежде, но уже не такой надменный, как в нашу первую встречу. 

Он перешагнул через груду обломков и подошел ко мне. Его взгляд был серьезен, без тени привычной язвительности. 

Он протянул мне руку. Я взглянула на нее, потом подняла глаза на его лицо. 

— Саша, — тихо сказал он. — Ты доверяешь мне? 

Вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на его руку, затем ему в глаза, в которых все еще тлели отсветы драконьего пламени и подумала о том, что не хочу врать ни себе, ни ему. 

— Тому, что внутри тебя — да, — четко ответила я, все еще не двигаясь с места. — А тебе — нет… Пока что — нет. 

— Я подожду столько, сколько будет нужно, — внимательно глядя на меня, сказал Герард. 

Я молча кивнула и взяла его за руку, а в следующее мгновение, раздался щелчок и мы растворились в воздухе. 

Глава 43

Много лет назад

Тени в королевской библиотеке были такими же длинными и молчаливыми, как и мысли короля Аргила. Он сидел за массивным дубовым столом, но видел не ряды древних фолиантов, а глаза своего маленького сына — Герарда.  

Глаза, в которых после ухода Изабеллы поселилась не детская обида, а что-то куда более страшное — ранняя, холодная мудрость и та самая, незримая для других, печать. Печать отторжения. Проклятие непризнанной души, тяготевшее над их родом, вновь дало о себе знать в его наследнике. 

Сердце Аргила сжималось от бессилия. Он, король, повелитель драконов, не мог защитить собственного сына от тени, которую столетия назад навел на их семью жадный до могущества предок, отказавшийся от своего ребенка и расправившийся с ним, потому что родилась девочка, а нужен был мальчик. 

Но Аргил не был бы королем, если бы сдался. Годы после поступка Изабеллы он провел не в унынии, а в отчаянных поисках ответа. Он рылся в самых темных архивах, консультировался с затворниками-магами, рисковал, спускаясь в забытые склепы. 

И однажды, в пыльном сундуке с личными вещами своего прапрадеда, короля-алхимика Кадмуса, он нашел ее. Небольшую, потрепанную книжку в кожаном переплете — личный дневник. 

Именно там, на пожелтевших страницах, написанных нервным почерком человека, стоявшего на грани отчаяния и прорыва, он отыскал слабый проблеск надежды. 

Кадмус изучал саму природу демонических привязок и вывел парадоксальный закон: “Подобное искореняет подобное”. Он писал, что две души, отмеченные одной и той же печатью непризнанности, могут стать друг для друга лекарством. 

Временным — если просто найдут друг друга. Но если между ними вспыхнет истинное чувство, если они станут друг для друга Истинными (это слово Кадмус писал с заглавной буквы, словно титул), и если потом эту связь разорвет боль потери… то проклятие может не просто ослабнуть, а сломаться. Все контракты с демоном будут разорваны, привязки уничтожены. 

Более того, такая душевная буря способна высвободить скрытую магическую силу, исцелить “непризнанную” сущность, дать ей новую форму — возможно, даже пробудить вторую ипостась, дремавшую в крови. 

“И если, пройдя через эту боль, они найдут в себе силы снова быть вместе, — вывел король-алхимик, — то их союз породит новую ветвь рода. Ветвь, свободную от старой тени. На их детей демон не будет иметь прав”. 

Аргил закрыл дневник, чувствуя, как в груди впервые за много лет затеплилось нечто, отдаленно напоминающее надежду. Жестокий план. Безумно жестокий. 

Обречь сына на любовь и потерю… Но это был шанс. Шанс не просто на выживание, а на настоящую свободу. Для Герарда. И для той, что станет его Истинной. 

Именно тогда он сел писать завещание. Не просто документ о престолонаследии, а тонкий, многослойный план, последний дар отца, пытающегося уберечь сына от вечных страданий. 

Перо скрипело по пергаменту, выводя четкие, не допускающие двусмысленности строки. Для Тристана, своего законного сына, любимого, но ветреного, он выбрал испытание ответственностью: “…стать трижды отцом до достижения тридцати пяти лет”. 

Пусть научится ценить жизнь, которую дает. 

А для Герарда… Для Герарда он написал свое открытие, завуалировав его под мистическое условие: “…наследник, носящий печать, должен обрести, всем сердцем возлюбить и затем потерять свою Истинную. Только пройдя через эту утрату, через эту жертву, он обретет право на трон и разорвет оковы прошлого”. 

В этот момент в библиотеку, словно тень, вошел Сержио Фальконе. Его появление всегда было бесшумным, а взгляд — слишком внимательным. 

— Трудишься над судьбой империи, Аргил? — голос Сержио был гладким, как шелк, но король давно научился слышать в нем легкий металлический призвук. 

— Тружусь над будущим сыновей, Сержио, — не отрываясь от письма, ответил Аргил. — Определяю, кто что заслуживает. 

— Мудро, — Фальконе приблизился, заглядывая через плечо. Его глаза быстро пробежали по строчкам. Аргил почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Интересные условия. Особенно для старшего. “Найти, полюбить, потерять”… Звучит как сюжет для трубадура, а не завещание короля. 

— Жизнь часто похожа на плохую балладу, — парировал Аргил, поднимая наконец взгляд. 

В глазах Сержио он увидел не просто любопытство, а расчет, быстрый, как удар змеи. Этот человек что-то замышлял. Он всегда что-то замышлял. Его дружба, его советы — все было частью какой-то большой, невидимой игры. 

Подозрения, копившиеся годами, кристаллизовались в этот миг в абсолютную уверенность. Сержио что-то замышлял. И трон, конечно, был частью его планов. 

Не меняя выражения лица, Аргил вернулся к пергаменту. Ловким движением пера, подкрепленным крошечной, почти незаметной вспышкой собственной магии, он добавил еще одну строку. 

Слова легли на пергамент и тут же исчезли, став невидимыми для любого глаза.  Прочитать их можно будет только после выполнения главного условия.  

“При условии исполнения вышеозначенного пункта наследником Герардом Блэкторном, Сержио Фальконе лишается всех титулов, земель, привилегий и влияния при дворе. Ни при каких обстоятельствах и толкованиях сего документа не может претендовать на регентство, опеку или какую-либо долю в управлении королевством”. 

Он отложил перо. 

— Все. Буду благодарен, если заверишь его как свидетель и первый советник, Сержио. 

Фальконе, не видевший скрытой строки, улыбнулся своей сдержанной, холодной улыбкой и взял печать. 

— Всегда к твоим услугам, старый друг. 

Они больше не говорили о завещании. Но Аргил