Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

К одиннадцати у меня было и то и другое. Щепоть сухой травы в бумажке и тёмный пузырёк из-под капель, на два пальца заполненный отваром. Трава была невзрачная. Серые стебельки, узкие листья, ломкие сухие цветки, когда-то белые. Пахла она горько и чуть сладко, и от этого сладкого следа в горечи у меня по спине тянуло холодом.

Я дождалась, пока дом уснёт, и спустилась в библиотеку.

Травник стоял на верхней полке, рядом с томом проповедей, в котором спало моё письмо. Толстая книга в потёртой коже, с гравюрами на каждом развороте. Гувернантки заставляли меня зубрить по ней лечебные сборы, и я ненавидела это занятие всей душой. Теперь я листала её при свече, страницу за страницей, и благодарила всех гувернанток разом.

Нашла я за полночь.

Вдовий корень. Рисунок совпадал до последнего цветка. Серые стебли, узкий лист, белое соцветие. Ниже шло описание, ровное и страшное. Заваренный слабо, дурманит и клонит в сон. Принимаемый долго, копится в жилах. Сушит кровь, давит грудь, серит кожу. На исходе второго месяца сердце останавливается во сне. Следов не оставляет, на языке горек, горечь кроют мёдом либо сладким вином.

Я закрыла травник, взяв его с собой, задула свечу и пошла к отцовскому кабинету, где под дверью ещё лежала полоска света.

* * *

Отец сидел за столом над бумагами, в халате, со свечой. Увидев меня на пороге, он улыбнулся и снял очки для чтения, которых стеснялся даже при слугах.

— Лисёнок? Полночь на дворе.

— Папа. — Я закрыла за собой дверь и повернула ключ. — Мне нужно рассказать тебе три вещи. Они страшные. Прошу тебя выслушать все три до конца и только потом говорить.

Улыбка сошла с его лица. Он посмотрел на ключ в двери, на травник у меня под мышкой, на моё лицо. И медленно отложил очки.

— Садись.

Я говорила четверть часа.

Сначала про мелочи. Штрафы. Кардина третий год штрафует прислугу за всё подряд, за разбитую чашку, за поздний огонь, за громкий смех. Деньги идут «в хозяйство».

Потом про серьезное. Про визиты Кардины в купальни два года, про содержание раба и попытку скрыть богатую жилу камней в каменоломне до лучших времен.

Я не стала рассказывать отцу про казнь и прочее, все равно бы е доказала.

А потом я положила перед ним бумажку с травой, пузырёк и раскрытый травник.

— Это заварили тебе вчера на ночь. И сегодня дважды, к обеду и к ужину, по её распоряжению. Начали на другой день после поверенного. Рецепт дала она. Траву держит у себя Агна. Прочти сам.

Он читал долго. Гораздо дольше, чем требовала страница. Свеча потрескивала, за окном ходил ветер, а мой отец, большой, добрый, слепо любящий человек, сидел над раскрытой книгой и читал, отчего и когда ему предстоит умереть.

Потом он поднял голову. Я приготовилась ко всему. К крику «этого не может быть», «как ты смеешь», и к успокоительному от Агны.

— Горечь, — сказал он тихо. — Отвар горчит. Я ей ещё вчера сказал. Она посмеялась, подсластила его медом, а нынче велела давать его дважды.

И он вдруг постарел. Прямо у меня на глазах, за один вдох, словно из него вынули стержень, на котором всё держалось. Плечи опустились. Руки легли на стол ладонями вверх, растерянно, по-стариковски. Мне захотелось отвести глаза, но я не отвела.

— И как давно ты обо всем знаешь? — спросил он.

— Достаточно давно.

— И молчала.

— Мне было нечем доказать. Словам бы ты не поверил все равно, папа. Она два года своего раба содержит и ты ни разу не заподозрил ничего.

Он долго молчал. Потом провёл ладонью по лицу.

— Я очень удобный человек, лисёнок. Мне всю жизнь было проще не видеть.

— Папа...

— Дай мне сказать. — Голос у него сел, но не дрожал. — Сейчас я должен думать про род, про имя, про то, что скажут при дворе, когда граф Ваэль выставит жену за порог. Я всю жизнь первым делом думал про это. — Он посмотрел на меня, и глаза у него были сухие и старые. — А я сижу и думаю только одно. Моего ребёнка растила женщина, которая сейчас травит меня, как крысу. Что же она сделает с моим ребёнком, когда меня не станет.

Внутри у меня что-то дрогнуло и осело, как подмытый берег. Он не знал про помост. Он никогда не узнает про помост. Но впервые за две моих жизни он смотрел на всё это отсюда, с моей стороны.

— Что ты хочешь делать? — спросила я тихо. — Суд?

— Суд. — Он усмехнулся, коротко и горько. — С чем? Травка в бумажке да твои записи. У неё брат герцог, лисёнок. Он съест наш суд с потрохами и не поморщится. Нет. — Он выпрямился. Медленно, с усилием, но выпрямился, и стержень, который, мне казалось, вынули, встал на место. Другой. Потяжелее прежнего. — Расскажи мне, как она это устроила. Всё, до мелочи. А потом мы решим, что делать.

* * *

Решили мы к трём часам ночи.

Отвар отныне перехватывает Деб. Каждый раз, между кухней и лестницей, чашка меняется на другую, заваренную из безобидных трав, тех же с виду. Мешочек Агны никто не трогает. Пусть щепоть за щепотью уходит в заварку, пусть Агна докладывает госпоже, что всё идёт как заведено.

А отец будет слабеть.

Играть он вызвался сам, и предложил такое, до чего я бы не додумалась. Отменить две встречи, сославшись на нездоровье. Показаться лекарю, пожаловаться на грудь, получить предписание о покое, обмолвиться о нём при Кардине. Есть меньше. Ходить медленнее. Пару раз задремать в кресле до ужина, при слугах.

— Я скверный лицедей, лисёнок, — сказал он. — Но слабеть, полагаю, сумею. Сегодняшний день у меня перед глазами. Повторю.

Шутка вышла страшная, и мы оба это знали, и оба сделали вид, что смешная.

Об одном мы условились твёрдо. Кардина не должна заметить ничего. Ни лишнего взгляда, ни запертого ящика. Отец при ней остаётся прежним. Любящим, доверчивым, удобным. Слепым.

— Это будет труднее всего, — сказал он и посмотрел на дверь кабинета так, словно она была прозрачной. — Сидеть с ней за одним столом. Знать. И улыбаться.

— Я делаю это каждый день, папа.

Он повернулся ко мне.