Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Я не сказал, что не прищучу этого прохвоста, — Арсеньев поднялся и, заложив руки за спину, задумчиво прошёлся по кабинету. — Но в лоб его не взять. Тут, Дарьюшка, стена такая, что лбом не прошибёшь.

— Отчего же? — удивилась Дарёна. — Разве закон не один для всех?

Арсеньев горько усмехнулся и взглянул на Крашевского, который тоже помрачнел.

— Закон — он как дышло... — ответил статский советник. — Слышала, наверное, такую присказку? Так вот, за спиной Сергея Пушнова стоит его старший брат, Михаил. А тот, милая моя, из «гвардейских орлов» будет. Он в шестьдесят втором году самой матушке-государыне помогал корону надеть, за что и обласкан без меры. В Петербурге у него такие связи, что он любого в порошок сотрёт, лишь бы честь семьи не замарать. Михаил своего непутёвого братца уже не раз отхолаживал от мутных дел: и от долгов карточных выкупал, и из грязных историй чистым выводил. Для него Сергей хоть и паршивая овца, но своя, родная. — Арсеньев остановился у окна, глядя на заснеженную Москву. — Так что, если мы просто придём к Пушнову с обвинением, завтра же из Петербурга прилетит фельдъегерь с приказом оставить его в покое, а нас с Фёдором — в отставку, а то и в кандалы. Н-да… Чтобы такого зверя взять, нужно не просто подозрение, а поличка государственного масштаба. Такая, чтобы даже старший брат от него отрёкся, спасая собственную голову.

— А то дело с фальшивомонетчиками, что ведёт господин Крашевский? — воскликнула Дарёна. — Ведь Пушнов к нему причастен! Я сама слышала в трактире у Марты!

Дарёна торопливо пересказала подслушанный разговор и свою маленькую месть: как она подменила нежную телятину на дохлую крысу, прежде чем подать блюдо к столу Пушнова.

— Хотел бы я видеть, как он этой крысой подавился! — хлопнув себя по колену, Крашевский звонко расхохотался. — Представляю, как этот спесивый индюк побагровел! Редкой отваги выходка, хоть и ребячество.

— Ребячество и есть, — Арсеньев сухо качнул головой и строго взглянул на Фёдора, хотя в глубине его глаз Дарёна заметила одобрительные искры. — Глупо, Дарья Михайловна. Ты рисковала головой ради сиюминутной потехи. Но... — он сделал паузу, и уголок его губ едва заметно дрогнул, — признаю, удар пришёлся по самому больному — по его чванству.

— А ещё я у него бумажник как-то вытащила... — чуть помешкав, призналась она, исподлобья взглянув на полицейских.

Крашевский мгновенно подобрался:

— И куда ты дела тот бумажник? — спросил он.

— Как куда? Рыжему отдала, как положено.

— Похоже, тем ты оказала ему медвежью услугу... — Фёдор задумчиво нахмурился. — Торговцы на ярмарке в один голос твердят, что именно Рыжий пустил в ход фальшивые ассигнации.

— Так выходит... — начал Арсеньев, и Фёдор, кивнув, закончил его мысль:

— Рыжий не лгал на допросе. Он никак не связан с делом о подделках. Он лишь сбыл то, что добыла для него его «Графиня».

— И теперь его выпустят? — с надеждой спросила Дарёна. — И Цыгана?

— Ну уж нет! — фыркнул Арсеньев. — У них и без того грехов довольно, чтобы в Сибирь на вечное поселение угодить. А Анна Герасимова за скупку краденого в смирительный дом пойдёт.

Дарёна сжалась. Горький ком подкатил к горлу: прежняя жизнь рухнула окончательно, похоронив под обломками и тех, кто ей был дорог.

— Так что же? — она с отчаянием уставилась на сыщиков. — Вы меня к себе не возьмёте?

— Берём! — Арсеньев довольно хмыкнул, хлопнув ладонью по столу. — Ты не девка, а готовый лазутчик. Сама судьба тебя нам подбросила. Ладно, на сегодня хватит, засиделись мы что-то. Всем почивать пора. Михаил!

В кабинет тут же вошёл слуга, тот самый, что помогал Крашевскому скрывать следы на набережной.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Барышню накормить и найти место для ночлега. А завтра, после мыльни, подберём ей комнату поприличнее, — Арсеньев указал на Дарёну.

Михаил удивлённо заморгал, переводя взгляд с обкромсанного, чумазого мальчишки на статского советника, но спрашивать ничего не посмел, а лишь понимающе склонил голову.

Следуя за слугой по коридорам особняка, Дарёна едва сдерживала ликование. Она добилась своего. Впереди была неизвестность, но это была неизвестность вольного человека, у которого наконец-то появилась надежда на будущее.

Дорогие читатели! На этом первая часть романа закончена, но не переживайте, уже в пятницу (1 мая) выйдет продолжение. Теперь у нашей Дарёны начинается совсем другая жизнь и будет она не менее увлекательной. (По крайней мере мне так кажется).

ЧАСТЬ II

Глава 1

Дарёна открыла глаза и тут же зажмурилась. Непривычно яркое солнце пробивалось сквозь начищенное окно, заливая комнату светом. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи, а над головой белел чистый потолок, а не прокопчённые доски избы. Дарёна осторожно коснулась ладонью холщовой простыни, и на мгновение ей стало страшно: «Неужто померла?» — пронеслась нелепая мысль. Но за стеной послышались приглушённый стук посуды и бодрый голос Михаила-возницы, отдающего команды на конюшне, и реальность обрушилась на неё словно ушат воды: она в доме Крашевского, и она больше не Графиня, а Дарья Михайловна Золотарёва, за которую поручился сам статский советник.

Откинув шерстяное одеяло, Дарёна присела на мягком тюфяке и, взглянув на грязные босые ноги, торчащие из-под застиранной до серости нижней сорочки, вздохнула. Она ощутила себя чужой в этом чистом мире, точно сорняк, который по ошибке занесли в оранжерею. Неожиданно вспомнив о своём сокровище, девочка потянулась к висящей на шее тесёмке с отцовской брошью, и ей сделалось спокойнее. Она находилась на груди и, греясь о кожу, мерно вздымалась в такт её дыханию. Пока «оберег» отца оставался при ней, Дарёна чувствовала, что не окончательно пропала в огромном городе.

Тут в комнату заглянула улыбчивая женщина средних лет.

— Проснулась, егоза? — незлобиво спросила она, озадачено поглядывая на её неровные вихры. — Давай-ка вставай, умывайся. Агафья уже калачи из печи достала, велено тебя покормить.

Подскочив с лежанки, Дарёна уставилась на медный таз и тяжёлый пузатый кувшин, которые горничная ловко водрузила на табурет. Рядом легли белое льняное полотенце и небольшое блюдце с кусочком розоватого мыла, пахнущего земляникой. Прасковья,