Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

стоявшая рядом, не торопилась уходить, и Дарёна вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает жаркая волна смущения. Здесь, в тишине светлой спаленки, под добрым взглядом горничной, собственная мальчишеская нагота показалась ей чем-то непозволительным.

— Ну, чего замерла? — подтолкнула её горничная. — Лей воду, не бойся, тёплая она, с поварни только принесла.

Дарёна осторожно наклонила кувшин. Вода с мягким плеском полилась в таз. Она зачерпнула пригоршню, смывая остатки тяжёлого сна и копоть вчерашнего дня. Мыло дало густую, ароматную пену — такую непривычную после едкого щёлока, которым Дарёна изредка стирала обноски. Умывшись, девочка поспешно, путаясь в штанинах, натянула порты. Мужское платье, которое ещё вчера казалось ей верным спасением и удобным доспехом, теперь кололо кожу и ощущалось чужим, грязным грузом. Стоило ей одеться, как господская служанка повела её на поварню.

Здесь, устроившись за общим столом, она познакомилась и с остальными домочадцами. Людей в особняке работало не так много. Кроме Михаила и дворника Егора, в доме служили худощавый дядька Семён и его сын Макар — плечистый детина лет двадцати. Возле огромного очага колдовала повариха Агафья Васильевна — женщина пышная и, судя по выразительным глазам, добрая, а на край скамьи присела горничная Прасковья, та самая, что привела сюда Дарёну. Лишь на миг в поварню заглянула дама со строгим, будто вырезанным из белой кости лицом и, окинув стол коротким взглядом, сухо кивнула и скрылась, шурша накрахмаленными юбками.

— Это наша экономка — миссис Грей, — пояснила Прасковья, заметив заинтересованный взгляд Дарёны.

— Англичанка-то с господами за столом сидит, — пояснила Агафья, с грохотом поставив перед Дарёной глубокую миску с кашей.

Уплетая заправленное пахучим маслом варево, Дарёна кожей чувствовала взгляды челяди, посматривавшей на тощего "мальчишку" с ленивым любопытством. Больше всего она боялась вопросов, но выученная суровым хозяином прислуга в душу не лезла, ожидая, что «новый малый» сам заговорит. Дарёна же откровенничать не спешила, зато ушки держала востро. Так она узнала, что дом принадлежит вовсе не Крашевскому, а самому статскому советнику Арсеньеву.

— А господин Крашевский кем ему доводится? — поинтересовалась Дарёна, ещё накануне заметив отеческое отношение Арсеньева к молодому сыщику.

— Фёдор-то? — Семён степенно отломил кусок хлеба. — Так крестник Егора Захаровича он. Его высокородие с малых лет его воспитывает, в люди выводит.

— А где же его родители? Неужто и он — сирота?

— Сирота, сирота... — Семён вдруг отвёл глаза и принялся усердно крошить хлеб в тарелку, явно не желая продолжать тему.

Дарёна настаивать не стала, но недосказанность лишь разожгла её интерес к чужим тайнам. «Ничего, Москва — город разговорчивый, всё узнаю», — подумала она, облизывая ложку.

После сытного завтрака Прасковья отвела её в мыльню. Едва переступив порог, Дарёна замерла. Окутанная густым влажным паром, она с наслаждением вдохнула воздух, пропитанный летним березовым листом и мятным взваром.

Сбросив опостылевшие мужские лохмотья, девочка с опаской ступила на гладкие, добела отскобленные доски пола. На Трубной пределом мечтаний была лохань с тепловатой водой, пахнущей псиной и дешёвым щёлоком, здесь же в огромном медном чане плескалась чистейшая горячая вода.

Дарёна зачерпнула ковшом горячую воду и, смешав её с холодной, плеснула на плечи. Чувствуя, как вместе со струями, сбегающими по её худому телу, уходит застарелая ярмарочная пыль, копоть ночлежек и липкий страх последних дней, она закрыла глаза. Натирая кожу жёсткой мочалкой до пунцовых пятен, девочка будто хотела соскрести с себя саму память о «Графине»: «Смывайся, грязь... Смывайся, недоля воровская», — шептала она, намыливая голову душистым мылом.

Вместе с грязью уходило и оцепенение. Глядя на свои руки, ставшие белыми и тонкими, она вспомнила, как отец когда-то отмывал их после работы с ювелирной замазкой. Сердце кольнуло: она снова становилась Дарьей, дочерью мастера.

Когда Дарёна вышла в предбанник, распаренная и разрумянившаяся, Прасковья уже ждала её с чистым свертком.

— Вот. Егор Захарович велели переодеться. Ничего другого в доме не нашлось, окромя этого.

На лавке лежала белёная, пахнущая морозом холщовая рубаха и тяжёлая шерстяная юбка. Облачившись в них, Дарёна подтянула пояс и, поправив узелок с брошью на шее, улыбнулась. Теперь, на чистом теле, её золото казалось ещё тяжелее и более значимым.

Взяв костяной гребень, девочка принялась расчёсывать влажные пряди, и, глядя на её обкромсанную голову, Прасковья горько вздохнула:

— А косу-то где потеряла, милая? — задала она давно волнующий вопрос. — Стыдоба-то какая, как обкарнали...

— Той косой я себе жизнь выкупила, — ответила Дарёна, и в её зелёном взгляде на миг блеснула сталь. — Иначе бы не стояла здесь перед тобой.

— Ох... Видать, хлебнула ты горя, сирота горемычная... — запричитала горничная и, утерев слезу краем передника, подошла и по-матерински поправила на Дарёне платок, скрывая неровные вихры.

После бани Прасковья повела девчонку в новую комнату. Дарья шла по коридору, ощущая непривычную лёгкость, как вдруг заметила идущего ей навстречу Крашевского, поглощённого чтением какой-то бумаги. Невольно выпрямив спину, она замерла, ожидая, что он заметит перемену, но Фёдор лишь мельком скользнул по ней взглядом, как по любой другой дворовой девке.

— А, это ты... — бросил он. — Чище стала, и то ладно. Только платок поправь, у тебя вихры из-под него лезут, как у сорванца.

Он прошёл мимо, по-военному чеканя шаг, и, глядя ему в спину, Дарёна обижено поджала губы. В его голосе она не услышала ни капли интереса, лишь привычное пренебрежение офицера к уличной девчонке, которую временно отмыли и причесали.

«Ну и пусть, — подумала она, сердито нахмурив брови. — Тебе же хуже, Фёдор Сергеевич. Гляди и дальше сквозь меня, пока я тебе под нос настоящую "поличку" не принесу. Тогда и посмотрим, что скажешь».

— Чего застыла-то? — голос Прасковьи отвлёк её от горьких мыслей. — Вот твоя светёлка, заходи.

Перешагнув порог, Дарёна замерла. После тесноты углов в избе Анны и ночлежек Волчьей долины комната показалась ей огромной и светлой. Пусть здесь не было золочёной лепнины или шёлковых обоев, но всё дышало тем честным достатком, который Дарёна почти забыла. Взгляд её скользнул по белёному боку печи, добротному шкафу, пахнущему свежим воском, и замер на окнах, украшенных ситцевыми занавесками в мелкий цветочек.

Но больше всего её поразило зеркало в простой деревянной раме. Большое, светлое, а не тусклый осколок, в который девочка гляделась до этого. Оно отражало её целиком, чистую и настоящую, на фоне уютной спаленки, чем-то неуловимым напоминающей ей ту, прежнюю, в отцовском доме... Дарёна не