Гектор - Ольга Дашкова

и думал, что это и есть то самое. Вот этот дом, вот это дыхание рядом, вот эта тишина, в которой есть три человека, и каждый спит в своей комнате, каждый существует, каждый настоящий.

Два года назад я купил билет двадцать шестого ноября и прилетел в Норвегию, не предупреждая. Стоял у небольшого дома со светлыми стенами и садом, смотрел на освещенные окна и думал, что если бы кто-то сказал мне тогда на подземной парковке: вот твоя жизнь через два года — я бы не поверил.

Не потому что плохо. Потому что слишком хорошо для человека, который привык не рассчитывать на хорошее.

Нора пошевелилась, повернулась ко мне во сне. Я смотрел на нее в утреннем полумраке.

Нора Крайс теперь — хотя она оставила Ингольф как второе имя для работы, говорит, что Ингольф звучит профессиональнее. Я не спорю. Документы у нее в ящике стола и кольцо на руке, и это то, что важно, а не как называется.

Свадьба была простой, мы оба не хотели театра. Небольшой зал, Каменев с семьей, которого я считаю долгом видеть хотя бы раз в год, несколько людей, которых Нора знала по новой жизни.

Лотта была главной свидетельницей и отнеслась к этому с той серьезностью, с которой относится ко всему важному. Подготовила речь, произнесла ее без запинки, в конце добавила, что теперь у нее есть настоящая семья, и это хорошо, потому что одной было скучно.

Я тогда почувствовал что-то в горле.

Непривычная эмоция для меня. Я разбирался с ней молча, Нора держала мою руку и тоже молчала, она умеет давать пространство, это одно из тех ее качеств, которые я узнал не сразу, а постепенно, через множество маленьких моментов.

Ева появилась через пять месяцев после свадьбы.

Нора сказала мне, что беременна, вечером в пятницу. Просто сказала, без подготовки, мы сидели на кухне, и она смотрела на меня с выражением в глазах, которое я читал, когда она что-то важное держит внутри и наконец решила выпустить.

Я слушал. Сделал свою секунду, которую она давно научилась ждать. Потом встал, подошел, обнял ее так, что она ткнулась лицом в мою грудь.

Ничего не сказал. Она и так знала, что для меня слова не так важны, как то, что я делаю.

Ева родилась в ноябре — Нора говорит, что мы люди ноября, все главное у нас случается в ноябре. Лотта держала сестру первой. Осторожно, как нечто хрупкое. Потом подняла взгляд на меня и сказала совершенно серьезно:

— Она маленькая. Ее нужно защищать.

— Да, — согласился я.

— Ты будешь?

— Буду. И ты тоже.

Она кивнула, это значит, что принято, договор заключен, обе стороны согласны.

Встал тихо, оделся, пошел на кухню.

Новый дом был больше норвежского, мы переехали шесть месяцев назад, ближе к хорошей школе для Лотты и с отдельной комнатой для Евы, которая в старом доме не помещалась.

Нора выбирала дом с точностью, с которой делала все: список требований, несколько вариантов, аналитика. Я ходил смотреть и говорил, что думал, она слушала и принимала решение.

Хорошая система. Работает.

Включил кофемашину, эту я уже освоил, занял позицию первого уровня по кулинарной шкале, которую Лотта выстроила за два года. Первый уровень — это кофе и яичница. Второй — это суп, который она считает приемлемым. Третий — все остальное, куда мне доступ закрыт, по ее мнению.

Я не обижаюсь. Она права. Пока готовился кофе, я смотрел в окно на сад.

Голые деревья — ноябрь, снова ноябрь. Лотта говорила, когда была маленькой, что зимние деревья честные, потому что у них все снаружи. Я думал об этом иногда применительно к себе. Раньше у меня ничего не было снаружи. Все внутри, закрытое, без доступа. Сейчас по-другому.

Нора видит все снаружи. Лотта видит — она вообще видит людей с той точностью, которая бывает у детей, которые рано научились читать взрослых. Ева пока видит только то, что близкое и теплое, но она смотрит на меня так — с тем абсолютным доверием, которое бывает только у очень маленьких людей и которое я каждый раз принимаю как что-то, что нужно беречь.

Это странное слово — беречь. Я привык к другому словарю.

Но вот оно, это слово, и я его использую теперь часто. Про Еву, про Лотту, про Нору. Беречь. Стеречь. Держать рядом.

Из комнаты донесся звук — детское лепетание, которое скоро перейдет в крики, потому что нужно внимание. Это Ева проснулась, я пошел к ней.

Она лежала в кроватке и смотрела в потолок с сосредоточенным выражением личика, которое у нее бывает, когда она что-то изучает. Пять месяцев, и уже это выражение — Норино, точно Норино, та же морщинка между бровями, когда что-то требует внимания.

Увидела меня. Улыбнулась.

Вот это — я не умею описать. Улыбка пятимесячного человека, который тебя узнает, — это что-то, для чего у меня нет слов из того словаря, которым я пользовался всю предыдущую жизнь. Там были другие слова. Точные, профессиональные, для конкретных ситуаций.

Для этого слов не было. Я не искал.

Взял ее на руки, она сразу ухватилась за воротник рубашки крепко, маленькими пальцами, с тем же серьезным видом, с которым Лотта держала шахматные фигуры. Я ходил по комнате и думал о том, что год назад эта комната не существовала, полтора года назад эта девочка не существовала, два года назад я стоял у ворот норвежского дома и не знал, как будет.

Вот как.

Из прихожей донесся топот — Лотта, значит, уже не спит, значит, что-то разбудило. Она появилась в дверях комнаты Евы растрепанная, в пижаме с какими-то животными, которых я так и не опознал.

— Она проснулась, — констатировала Лотта.

— Да.

— Можно я?

Аккуратно передал ей Еву, она умеет держать, научилась с первого месяца и относится к этому как к ответственности, а не как к игре. Лотта ходила по комнате и что-то говорила Еве вполголоса по-норвежски и по-русски вперемешку, Ева слушала с тем же сосредоточенным видом.

Я стоял у двери и смотрел на них. Думал о Максиме. Не с болью, давно уже без боли. Просто вспоминал. Его смех, его слово «Герман», его вопрос «попробуй иначе, Герман, что ты все время смотришь на людей как на задачи?»

Я попробовал.

Оказалось, что иначе — вот так. Две девочки в комнате, одна держит другую, обе настоящие, обе мои. Жена, которая сейчас проснется, и придет на кухню, и возьмет чашку двумя руками,