Здрасте, я — ваше счастье - Наталья Юнина

спящую. А слежка не моими глазами? Давно по мне плачет психушка. Ой, как давно. Однако доводы разума и осознание ненормальности ситуации не помогают мне перестать ехать за такси.

Когда таксист паркуется у какой-то новомодной хероборы, гордо именуемой современным искусством, испытываю самое настоящее облегчение. Пройти туда не составит труда. Однако я знатно охреневаю, когда мероприятие оказывается закрытым. Благо, деньги творят чудеса. И вот я в совершенно неподходящем для такого места виде: в джинсах и джемпере, заявляюсь на этот пир современной хероты. Катю нахожу глазами сразу. Как и ожидалось, рядом с Тюриным. Тоже мне эстет херов. Он приобнимает ее за талию и ведет к какой-то, господи, спаси мою грешную душу, картине. Такое приснится — хрен потом заснешь. Мелкая стервочка и не думает убирать от себя руку полудурка. Прибить охота. Но держусь.

А через полчаса ко мне приходит какое-то умиротворение от осознания, что Кате наплевать не только на эту абстрактную хероту, но и на Тюрина в том числе. Заинтересована она лишь одним, чего упорно не замечает Игнат, подходя к очередной картине, — фуршетным столом. Ее взгляд так и тянется к столам. Да ты ж моя прелесть. Поди только и ждет, что Тюрин куда-нибудь свалит, чтобы подойти к еде. И долго ждать не приходится.

Как только Игнат оставляет Катю, она, убедившись, что его нет в поле зрения, тут же подходит к столам и принимается есть так, как будто одна во всем мире. Все по стандартной схеме — тарталетки с красной рыбой и икрой залетают в ее рот первыми. Долго оставаться в стороне не получается. Подхожу к ней и, наклонившись, произношу:

— В другом углу есть еще канапе с креветками, — сказать, что Катя охренела — ничего не сказать. Так и замирает с тарталеткой во рту.

— Вообще-то так и подавиться можно.

— Я бы тебя реанимировал.

— Ну да, точно, — уже придя в себя, почти невозмутимо произносит Катя, потянувшись за очередной тарталеткой. — Сначала же вы должны разочек меня трахнуть, чтобы поставить галочку, а потом уже можно и в могилочку, да, Кирилл Владимирович?

— Господь с тобой. Какой разочек?

— Неужели два? — я действительно такой гондон в ее глазах? Хотя, ответ и так ясен: конечно, да. — Спрашивать, какими судьбами вас сюда занесло, думаю, бессмысленно, да?

— Почему? Очень даже смысленно. Обожаю современное искусство.

— О, так мы, оказывается, с вами похожи? Я в восторге.

— О, да ты в восторге от фуршетного стола, а я от твоей пятой точки. У каждого свое искусство, да, Катерина Михайловна? Кстати, я соврал. У тебя отличная задница. Ничуть не хуже, чем у подружки. Грудь вообще на десяточку.

— А попа насколько?

— На девяточку.

— Почему? Толстая?

— Потому что грудь я видел голой, а задницу нет. Как увижу и потрогаю, накину один балл. Можем прямо сейчас заняться повышением оценки.

— Благодарю, Кирилл Владимирович, но я как-нибудь переживу и с девятью баллами.

— А я все же настаиваю на повышении баллов.

— Ну, настаивайте дальше. Без моего личного присутствия, — улыбаясь произносит Катя. — Кстати, как ваши колени, Кирилл Владимирович?

— Колени прошли, но сердце защемило.

— Какой ужас, — демонстративно прикладывает руку к груди, а затем вновь тянется за тарталеткой. С каким наслаждением она ее ест — не передать словами. И словно специально проводит пальцем по губам, собирая творожный сыр. В любом другом случае я бы сказал, что это намеренная провокация. Но в случае с Катей — нет.

— Пойдем, накормлю тебя по-человечески. Тут даже конфет нет, чтобы стырить в сумку, — подхватываю ее под руку.

— Ты совсем, что ли? Пусти. Я тут не одна.

— О да, я в курсе. Ты только и ждала, пока он хоть куда-нибудь свалит, чтобы расслабиться и пожрать. У меня для тебя плохая новость. Если человек не может есть при другом: это не его человек.

— Спасибо за заботу, но я как-нибудь сама разберусь. Пусти.

— Нет. Я вообще-то сюда по делу приехал, равно как и к тебе домой.

— Да неужели? И по какому же?

— Я приехал за мобильником. Мне он срочно нужен, поэтому, извини, придется тебя умыкнуть.

И не сказать, что она сильно сопротивляется. Оно и понятно. Всрался ей этот Тюрин, как и картины. Но при этом что-то строчит в телефоне, как только мы садимся в машину. Ясное дело, пишет Игнату. И это бесит, ибо не оставляет попыток оставить его как запасной аэродром. Дурочка просто не в курсе, что шутки с ним плохи.

— Он только кажется учтивым, приятным и интеллигентным. Та еще тварь.

— То ли дело вы, ангел во плоти.

— Страшен не тот, кто не старается выглядеть идеально.

Понимаю, что надо наступить на собственную гордость и хоть как-нибудь сгладить то, что ляпнул на эмоциях тогда в сарае и вдруг до меня доходит, что, сука, слов-то у меня подходящих и нет. Женщины сами липли ко мне сколько себя помню. Даже сироп лить им на уши не надо было.

— Какую ты хочешь машину? — произношу совершенно не то, что хотел.

— Исключительно ту, на которую заработала сама. Ну, в вашем варианте — насосала, разумеется.

— Хватит.

— Вот и я думаю, может, хватит, Кирилл Владимирович? Давайте вернемся к тому формату, который был до вашей гулянки.

— Не хочу. Я не умею извиняться и, как оказалось, красиво говорить. У меня пунктик на моего папашу после того, как я узнал, что он трахал мою жену. Меня вымораживает мысль, что ты с ним спала. Но это пройдет.

— У меня никогда ничего с ним не было.

— Да, да. Ты вообще девственница, — и, как ни старайся, скрыть издевательскую нотку в голосе не удается.

— Ага. Вот поэтому у нас ничего не будет.

— Поэтому?

— Потому что я все равно для тебя шлюха. И даже переспав со мной и убедившись, что я девственница, ты скажешь, что я зашитая. А, ну и в рот, конечно, брала, — и сказано это с такой обидой, что невольно задумываешься над тем, что это правда.

Но тут же себя одергиваю. Двадцать пять лет. Какая к чертям собачьим девственница с такой внешностью и фигурой? Тоже мне краснокнижница.

— Завтра я напишу заявление на увольнение. Так что, вы