Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Хельге — на камне. Они ходили на пустошь, за ручьём, где лежали плоские камни, и носили их на телеге — тяжёлые, серые, холодные. Свен и Андерс — на дереве. Они валили старые яблони, которые мы не тронули, — сухие, крепкие, — и пилили их на доски и брёвна. Гвен и Марта — на глине. Они ходили к ручью, копали глину, месили её с соломой — для раствора, для печки, для стен. Ивар и Гуннар — на растворе. Они клали камни, скрепляли глиной, ровняли. Астрид и Сигрид — на еде. Они готовили на всех — суп, кашу, хлеб, — и выносили во двор, и все ели стоя, на ходу, потому что было некогда. Фелина, Мариэль и Тирра — на подносе. Они носили камни, доски, воду, глину. Сальма — на счёте. Она записывала, сколько чего ушло, сколько осталось, сколько ещё надо. Я — на всём. Я ходила между ними, помогала там, где не хватало рук, и смотрела, как растёт стена.

За три дня стена встала. Каменная, толстая, крепкая. За четыре — каркас. За пять — крыша. За шесть — печка. За семь — окно, дверь, пол. За восемь — всё было готово. Комната. Тёплая. Светлая. С печкой, с окном, с дверью. С тремя тюфяками, набитыми соломой, с тремя одеялами, с полкой для инструментов, с гвоздём для одежды. Волки стояли в дверях и смотрели. Хельге молчал. Свен молчал. Андерс улыбался. Потом Хельге сказал:

— Это… — он запнулся. — Это дом. Настоящий. Для нас.

— Для вас, — сказала я. — Теперь вы — под крышей. Как люди.

— Как люди, — повторил Хельге. — Спасибо.

Он не сказал больше ничего. Но в ту ночь они впервые спали в комнате, а не в сарае. Утром я вышла на крыльцо и увидела, что из трубы пристройки идёт дым. Тонкий, серый, ровный. Они затопили печку. Они грелись. Они жили.

Глава 35

Заболела я внезапно — за два дня до первых заморозков. Утром встала, почувствовала, что горло дерёт, голова тяжёлая, а к вечеру меня уже трясло. Ивар посмотрел меня, пощупал лоб, послушал дыхание и вынес вердикт:

— Простуда. Сильная. Лежать. Не вставать. Пить. Париться. Ждать.

Ирма принесла травы — горькие, пахучие, — и заварила в большом чайнике. Ивар растёр мне грудь какой-то мазью, от которой пахло мятой и ещё чем-то острым, и велел дышать паром над горячей водой с кореньями. Меня уложили в постель, укутали двумя одеялами, поставили рядом чашку с отваром и велели:

— Лежи. Без тебя справимся.

Я не хотела лежать. Я хотела встать, пойти, работать — потому что до заморозков оставалось два-три дня, потому что надо было утеплить окна, потому что надо было собрать вторую часть оброка с деревень, потому что зима была на пороге, и я не могла позволить себе болеть. Но тело не слушалось. Голова кружилась, ноги не держали, и я лежала — беспомощная, злая на себя, — и слушала, как в доме ходят, говорят, работают без меня.

На следующее утро Гуннар собрал две телеги. Он зашёл ко мне перед выездом — я лежала, укутанная, с чашкой в руках, — и объявил:

— Мы едем в Гнилые Ключи и Сосновку. За второй частью. Я, Хельге, Свен и Андерс. Бертран остаётся — с лошадьми, с домом. Марта — за старшую. Ты — лежи. Не вставай. Мы вернёмся к вечеру.

— Кто правит? — прохрипела я.

— Я. И Хельге. Две телеги — два кучера. Остальные — охрана. Всё будет хорошо. Лежи.

Он ушёл. Я слышала, как во дворе запрягают лошадей, как скрипят телеги, как переговариваются голоса. Потом всё стихло — они уехали. Я осталась в доме с Ирмой, Иваром, Мартой, Гвен, Сальмой и эльфийками. Бертран был во дворе — чинил что-то. Тирра сидела рядом со мной и меняла мне компрессы. Астрид и Сигрид варили бульон. Мариэль и Фелина утепляли окна — сами, без меня, как умели.

День тянулся долго. Я то спала, то просыпалась, то пила отвар, то снова спала. Ирма меняла травы, Ивар проверял дыхание, Тирра поправляла одеяло. Я слышала, как в доме идёт жизнь — тихая, размеренная, без меня, — и понимала, что они справляются. Что дом стоит не на мне одной. Что я — не единственная, кто может работать. Что они — не дети, которых надо вести за руку.

К вечеру вернулся Гуннар. Я услышала скрип телег, голоса во дворе, шаги на крыльце. Дверь открылась, и в комнату вошёл Гуннар — усталый, но довольный. За ним — Хельге, Свен и Андерс, все трое с мешками в руках.

— Привезли, — сообщил Гуннар. — Всё. Гнилые Ключи — полностью. Сосновка — полностью. Не пришлось даже спорить. Старосты сами вынесли. Увидели волков — и вынесли.

— Волков? — переспросила я.

— Да, — подтвердил Хельге. — Мы стояли и смотрели. Молча. Староста Гнилых Ключей буркнул: «Не надо ничего говорить. Вот мешки. Всё там». Староста Сосновки заявил: «Я слово дал. Держу». Оба заплатили. До последнего зерна.

— А Верхние? Заречье? — поинтересовалась я.

— Верхние и Заречье — в прошлый раз заплатили, — напомнил Гуннар. — Полностью. Ты помнишь? Осталось только эти две. Теперь всё. Оброк собран. Со всех четырёх. Полностью. До снега.

Он поставил мешок на пол. Развязал. Внутри было зерно — чистое, сухое, тяжёлое. И ещё один мешочек — с медью. И ещё один — с серебром. Сосновка расщедрилась. Заплатила серебром.

— Всё, — подытожил Гуннар. — Теперь зима не страшна. Зерно есть. Деньги есть. Дрова есть. Еда есть. Одежда есть. Дом есть. Люди есть.

Я лежала и смотрела на него. На Хельге. На Свена. На Андерса. На мешки с зерном. На мешочки с деньгами. И думала: они сделали это без меня. Они поехали, договорились, собрали, привезли. Я лежала больная, а они работали. Они справились. Они — не просто люди, которых я приютила. Они — хозяева. Такие же, как я. Может, больше, чем я. Потому что они сделали то, что я не смогла бы сделать сама.

— Спасибо, — с трудом выговорила я. Голос был слабый, но я выговорила. — Всем. Вы — молодцы.

— Лежи, — велела Марта, входя в комнату. — Не разговаривай. Пей отвар. Спи. Завтра будет лучше.

Я выпила отвар. Закрыла глаза. И уснула — спокойно, глубоко, впервые за два дня. За окном шумел ветер. Первый снег ещё не выпал, но был близко. Я знала: к утру он ляжет. И я знала: мы — готовы.