Колючее счастье для дракона, или Инквизиции требуется цветовод - Марианна Красовская

она смотрела на широкие листья, похожие на диковинные опахала, на ползучие побеги, нежно обвивающие ее щиколотки, и думала о том, что совершенно не удивится, если многочисленные легенды окажутся истиной.

Погладила осторожно нежную зелень самыми кончиками пальцев. Побеги задрожали и попытались скользнуть ей под подол платья.

— Ну уж нет, — строго сказала она, убирая настырные плети. — Даже не думай. Я не такая.

Папоротник грустно качнул листьями, погладив ее коленку.

И как только она могла подумать, что он опасен? Все эти разговоры про «смертельно-ядовитые», «растения-убийцы», «только в униформе» оказались полнейшей глупостью. Тигрокактус она уже пробовала кормить с ладони (Сильвер ее убил бы, наверное. Или уволил), а плетистый папоротник-«mortuus loop» после пересадки в самую глубь сада, на берег небольшого пруда, воспылал к ней нежной всепоглощающей любовью, тянулся к ее ногам, рукам и прочим частям тела, помахивал листьями радостно и… нате вам. Нынче зацвел.

Сначала она не поверила своим глазам. Решила, что какой-то чужое растение выпустило этот яркий, огненно-оранжевый цветок, похожий на застывшие языки пламени. Оглядела со всех сторон, заглянула под ажурные листья, убедилась в том, что вокруг нее снова случились чудеса. Пора бы, наверное, привыкнуть, но почему-то эти тонкие полупрозрачные лепестки, эта эфемерная хрупкая красота окончательно переполнила чашу. Как-то разом она поняла, что все вокруг нее не сон, не бред, не выдуманная ей самой перед сном фантазия. Другие миры существуют. Эндрис — настоящий дракон. Папоротник цветет. А она, Соня Орехова в самом центре этого чужого прекрасного мира, полного волшебства. И она здесь уже своя.

Колени ослабли, дыхание перехватило. Опустилась без сил на голубую ровно подстриженную траву (дриады молодцы, даже тут все привели в порядок, надо их похвалить) и вдруг разрыдалась. Но это были не те слезы, когда выплескивается горе, не те, когда рвется на куски сердце. Нет, с каждым мгновением ей становилось все легче и теплее. Уходили обиды на Бориса (она уже совершенно его отпустила) и его мать, даже Катенька не вызывала прежних гнева и ненависти. Забылись уничтоженные картины и выброшенные когда-то кисти и краски. Ушли сожаления о квартире, о прежней жизни, даже мысли о родителях не вызывали больше боли. Мама бы совершенно точно порадовалась за непутевую свою дочь, которая вполне себе работала и даже успешно справлялась со своими обязанностями.

Соня ощутила себя пронзительно счастливой и наполненной вдохновением. Она просто была.

Невольно пальцы нащупали карандаш в кармане. Блокнот у нее всегда теперь был с собой, она заносила туда вопросы и записывала наблюдения. Открыла чистый лист. Замерла, завороженно глядя на цветок папоротника. Чудо из чудес. Говорят, кто его найдет — непременно будет успешным. Научится видеть клады под землей и читать мысли людей, повелевать нечистыми силами и открывать любые замки. Интересно, а мысли драконов читать она сможет? Очень бы порой хотелось.

Потому что даже Сонечке с ее глобальной неуверенностью в себе и надуманными страхами вдруг захотелось мечтать.

* * *

Эндрис молча смотрел на Соню, неподвижно сидящую на полянке возле цветущего «mortuus loop». Как это у нее получается? Почему стоит только прикоснуться к растениям, и они оживают? Папоротники не цветут, это противоречит всем законам земной природы. Но именно этот взял и зацвел — задачка еще сложнее, чем «горуллия митис». Никто не знал, что нужно сделать, чтобы хотя бы краем глаза узреть диво дивное — цветущий папоротник. Даже считали, что это легенда, сказка. В одном только относительно надежном источнике о подобном случае упоминалась в диссертации господина Бессмертного. Его было крайне сложно обвинить во вранье. Но то Бессмертный! А тут — стоило появиться какой-то девчонке с земли — и самый настоящий папоротник расцвел буйным цветом! Невероятно!

Магия?

Девушка шевельнулась, поведя плечами, и Эндрис скорее догадался, чем увидел: у нее в руках блокнот и карандаш. Теперь уже он затаил дыхание: только бы не спугнуть ее!

А Соня смотрела на белый лист бумаги, где были лишь кривые черные загогулины. Ничего у нее не получилось в очередной раз! Рука дрожала, пальцы не слушались. Бесполезно. Стоило снова признаться себе: бездарность.

Откинула в сторону карандаш, жалко всхлипнув, спрятала лицо в ладонях. Бездарность! Какое поганое ощущение — у нее словно отрезали руку или ногу. Соня теперь — художественный инвалид. И не обвинить никого в своем провале, сама виновата, сама не справилась, не выстояла. А ведь ощущала, что так близко!

Тихие шаги за спиной — идущий не таился, нарочно давая о себе знать. Она прекрасно почувствовала, кто это, но не стала ни поворачиваться, ни даже шевелиться. Незачем ему видеть ее покрасневший нос и заплаканные глаза. Горячие пальцы отвели руку от лица, уверенно вложили карандаш.

— Рисуй.

Соня мотнула головой — ну как ребенок малый.

— Рисуй.

— Я не могу. Не умею.

— Умеешь, я точно знаю.

— Больше не умею.

— Почему? Что в тебе изменилось настолько, что новая ты сама себе говоришь теперь: «Не могу»?

— Это глупая и некрасивая история, — тяжко вздохнула Соня. — Не хочу рассказывать.

— Маленькое и капризное «не хочу» здесь уступит место твердому и настойчивому «надо». Мне нужно это узнать. Рассказывай, — в голосе, сухом и строгом, пожалуй, звучало даже любопытство. Да, твердое и настойчивое. И это странным образом успокаивало. Вот чего Соне точно было сейчас не нужно, так это жалости.

Ну, раз ему и в самом деле интересно…

— Я занималась когда-то в графической студии. Рисовала: уголь, сангина, карандаш. Мне нравилось рисовать людей. Они красивые, все без исключения, — и уточнила, чтобы Сильвер все правильно понял: — Обнаженных людей. Мужчин и женщин. А потом Борис нашел мою папку с эскизами. Собственно, я ее и не прятала, но его никогда не интересовало, чем я занимаюсь. Лишь бы денег лишний раз не просила.

— Звучит очень жалостливо. Обычная история тех, кто в браке ослеп и оглох. Ты ведь тоже не знала, чем он занимается, верно? Лишь бы не трогал. Ничего неизлечимого. И что же он сделал такого, от чего опускаются руки?

Как будто бы это было так трудно понять. Но ведь зачем-то он спрашивал?

Присел рядом на корточки, смотрит очень внимательно, как… доктор?

— Был безобразный скандал. Он кричал, что я извращенка, что… — Соня сбилась, замолчала. С трудом выдавила из себя: — Хочу отношений со всеми этими людьми, а может, уже ему изменяла. Я плакала, конечно, объясняла, что это лишь рисунки. Искусство. Думала, он понял. А он потом выкинул все, что я нарисовала. И наброски, и эскизы, и даже все мои материалы вплоть