Остров порока и теней - Кери Лейк

Тёплая ладонь сжимает мою, и я улыбаюсь.

— Я Бри, — шепчет она, словно не хочет, чтобы её услышали. — Что ты там делаешь?

Воспоминание исчезает, и я снова стою в тёмной комнате.

— Так вот где ты держал меня, да? Где прятал меня, — размышляю я вслух.

По ту сторону стен. Вне поля зрения. Тепло этого места подсказывает мне, что это делалось не из злобы. Он пытался защитить меня. Моё убежище. В самом сердце нашего дома.

Следующая арка ведёт в нечто похожее на игровую комнату, где повсюду валяются куклы, а в углу стоит лошадка-качалка. Я опускаюсь на колени, чтобы поднять музыкальную шкатулку, которую узнаю, и улыбаюсь. Подняв крышку над крутящейся внутри балериной, я слышу мягкое звучание «Ты моё солнышко». На зеркале под крышкой выгравировано: Ребёнок — это свет в тёмном мире, и твоё сияние ярко, как солнце. С любовью навсегда, папочка.

Это был подарок на мой десятый день рождения, и я помню, как кружилась по комнате, притворяясь той самой балериной.

Закрыв крышку, я беру шкатулку с собой и продолжаю исследование. Через третью арку, которую, кажется, едва удерживает серьёзно повреждённая балка, я нахожу винный погреб, и мне приходится подавить укол возбуждения от такого сокровища. Но заходить туда я не рискую — боюсь, потолок может обрушиться, если я случайно задену балку. Четвёртая арка ведёт меня в помещение, похожее на кабинет, с древним резным столом, словно из другой эпохи, поражающим мастерством исполнения. За столом — полки, уставленные книгами. Так много книг. Одна лежит раскрытой на настольной подставке, и я подхожу ближе, чтобы увидеть Библию, открытую на Откровении. Проводя пальцами по страницам, я понимаю, что это было последним, что отец изучал здесь.

Другие разбросанные книги привлекают моё внимание. При ближайшем рассмотрении их корешков становится ясно одно — оккультизм и христианство. Все версии Библии соседствуют с томами сатанинских ссылок, словно добро и зло растянулись по каждой полке. Предметы из веток и бечёвки свисают сверху. Повсюду лежат нечто похожее на куклы вуду.

— Я проводил здесь часы. Читал. Изучал. Пытался понять.

Услышав голос отца, я оборачиваюсь и вижу его стоящим под аркой, с выражением гордости на лице, пока он осматривается.

— Было легко потеряться во всём этом.

Отчёты описывали моего отца как доброго, но одержимого затворника, который в конце концов запер себя в этом доме. Я и сама знала, как его поведение менялось со временем.

— Что ты пытался понять?

— В основном человеческую природу.

Он кивает на стол, и я опускаюсь в кожаное кресло, улыбаясь, вспомнив, как сидела здесь раньше, крутясь и крутясь, пока не начинала кружиться голова.

Я смотрю на один из больших ящиков справа от себя, и это холодное чувство возвращается.

Тошнота снова скручивает мой желудок.

Закрыв глаза, я вспоминаю, как открывала этот ящик — тот самый, к которому мне нельзя было прикасаться, иначе отец наказал бы меня. Но любопытство тогда взяло верх.

— Я открывала его, — признаюсь я вслух. — Ты предупреждал меня держаться подальше от твоего стола, а я не послушалась.

Когда он ничего не отвечает, я сглатываю страх, подступающий к горлу.

Не отводи взгляд.

Дрожащей рукой я открываю ящик. Внутри всё ещё хранятся папки. Первая, которую я вытаскиваю, принадлежит Бри. При свете фонаря я перелистываю записи её сеансов с моим отцом, узнавая, что её мать погибла в автокатастрофе. Пьяный водитель, который скрылся. Ни Бри, ни Бабуля почти никогда не говорили о её матери, и это было даже к лучшему, потому что я тоже почти никогда не говорила о своей. Мне было спокойно рядом с Бри, зная, что у нас обеих в сердцах была одна и та же дыра.

Положив папку обратно, я достаю следующую и хмурюсь, увидев имя, нацарапанное на обложке.

— Расс?

Открыв её, я попадаю на записи о проблемном мужчине. Алкоголике. Человеке, который больше всего на свете хотел покончить с собой. Читая заметки отца, я осознаю, что Расс держался буквально на хрупчайшей нити каждый день. Искушение собственной гибели преследовало его так же беспощадно, как и желание пить, чтобы сбежать от этого. Читая, я начинаю понимать, насколько глубоко он пал, до какой степени искренне поверил, что его семье будет лучше без него.

— Я не сразу понял эту связь, — говорит отец с другого конца комнаты, продолжая наблюдать, как я просматриваю папки.

— Какую связь?

— Это он был тем пьяницей, который убил мать Бри.

И в тот момент, когда он произносит эти слова, я вспоминаю голос сквозь стены. Мужской голос. Полный слёз и боли, признающийся моему отцу в этих самых словах: Я оставил её там умирать.

— Однажды он сказал мне, что ты спас ему жизнь.

— Я дал ему другой способ сбежать. Причину.

— Какую причину?

— Тебя.

— Но у него же был сын. Семья.

— Та, которая его не хотела, и, как ты читала, он считал, что им будет лучше без него. Он был хорошим человеком, но совершил множество ошибок. Таких, за которые, как ему казалось, он не сможет искупить вину.

— Почему он никогда не пришёл к Бри? Или к её бабушке? Почему не признался?

— Ну же, Солнышко, ты ведь знаешь почему.

Качая головой, я продолжаю просматривать записи.

— Расс никогда ничего не рассказывал мне о своём прошлом.

— Тебе и не нужно было знать его прошлое. Если бы он признался властям, ты бы тоже сейчас была мертва.

— Он не мог знать свою судьбу. Он не мог предугадать, что однажды будет растить твою дочь.

— Нет, полагаю, не мог. В этом и суть судьбы, правда? Мы никогда не знаем, какие последствия нас ждут. Или искупления, если уж на то пошло.

Слеза падает на потёртые каракули на странице, размывая чернила, пока я смотрю на записи, пытаясь осознать всю печаль и отчаяние истории Расса.

Я убираю папку и достаю следующую, и как только мои пальцы сжимают конверт, ледяной ужас заполняет мою грудь.

Я кладу досье на стол, замечая, что на нём указано только имя.

Вивьен.

Читая записи, я узнаю, что это была женщина, которая тайно приходила к моему отцу. Проблемная. У неё даже не было денег, чтобы платить ему, судя по отсутствию выставленных счетов, но он всё равно с ней работал. Месяцами, если судить по толщине папки.

Судя по