Не нищая жена - Денни Смит

В гневе он запустил бутылкой с остатками вина в холодный камин, нисколько не заботясь о том, что шум привлечет прислугу или даст понять Эмили степень его отчаяния. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, забрызгав и камин, и пространство перед ним, произведя оглушительный в тишине засыпающего дома грохот. Ему показалось, что выстрели он из ружья, и то поднял бы меньший шум.

В дверь робко просунулась бледная физиономия лакея.

— Вон! — рявкнул Джозеф, и голова мгновенно скрылась.

Этот всплеск ярости отрезвил его. Вернул способность думать рационально.

Что это с ним происходит? Неужели простая перепалка с женой выбила его из колеи? Разве он бросал дела на полпути, если что-то шло не так? Нет. Если бы он сдавался — остался бы нищим и никогда не покинул Лондонских трущоб. Не стал бы «угольным королем». Не смог бы прорваться сквозь стену предрассудков и откровенного презрения в Ланаркшире.

Он вспомнил, как сегодня в лесу Эмили таяла в его объятиях. Как едва слышный, тщетно сдерживаемый стон вырывался из ее полу сомкнутых губ. С какой страстью отдавалась она его ласкам, с какой готовностью отвечала каждому его движению.

Нет.

Она может твердить, что не любит. Может требовать развода. Может даже утверждать, что хочет выйти замуж за кого-то другого. Она научилась врать лучше за эти полтора года, но все еще недостаточно хорошо, чтоб обмануть его.

Еще ничего не кончено.

Глава 3: Хрупкий мир

Первые неяркие лучи рассвета, пробиваясь сквозь плотные портьеры, разбудили Джозефа. Спросонья ему показалось, что он оглох. Тщетно пытался уловить он мерный гул работающих фабричных машин, свистки паровозов, доносившиеся в любое время дня и ночи с вокзала в нескольких кварталах от его дома, стук тележных колес по брусчатке, крики разносчиков, брань или хотя бы шумные зазывания мелких торговцев. Все то, что сопровождало его день ото дня в Лондоне и Глазго.

Но в ответ — тишина, непривычная и оглушительная.

Он прислушался и слух начал улавливать затерянные в тиши, еле уловимые звуки. Щебет птиц за окном, ленивый шелест листвы, постукивание ветки о стекло где-то вдалеке. Потом — обычный шум просыпающегося дома. Где-то далеко приглушенно хлопнули дверью, по коридору в другом крыле раздался шорох шагов, а следом чья-то уверенная поступь. Тихие, спокойные, размеренные звуки сельской, а не индустриальной жизни. И ему придется к ним привыкнуть. Если он, конечно, рассчитывает остаться здесь.

Обычно ему было несвойственно долго лежать в постели после пробуждения. Какой в этом смысл? Пусть праздные аристократы, которым некуда девать время и незачем выбивать себе место под солнцем, лежат в кроватях хоть до ленча. Хоть до обеда. У него есть сотни дел, которые за него никто не сделает.

Но сегодня утром он позволил себе эту слабость. Ему нужно было подумать.

Он лежал на спине, рассматривая потолок, и медленно вспоминал события предыдущего вечера. Гнев, обида, холодное отчаяние — все это развеялось, оставив лишь смутное напоминание о себе. Сохранение брака уже не казалось нерешаемой задачей, а представлялось скорей сложным, возможно, долгим, не невозможным делом. А вот твердая решимость начать все с начала и уверенность в своих силах, охватившие его еще вчера, лишь окрепли. Он не собирался сдаваться. Никогда.

Но какой выбрать подход?

Он не станет бросаться к Эмили с ворохом драгоценностей и прочими глупостями. Такая женщина, как она, мгновенно распознает его попытки купить ее расположение и посчитает это унизительным. Как было бы просто, будь она чуть глупее и чуть более тщеславнее, но ветреная кокетка никогда не привлекла бы его внимание.

Не стоит бросаться ей в ноги и вымаливать прощение. Это еще хуже. Во-первых, он слишком горд для этого фарса, а во-вторых, опустившийся жалкий слизняк скорее вызовет жалость и брезгливое раздражение, но никак не привязанность или тем более уважение.

Значит, нужна новая стратегия. Спокойная, выверенная, терпеливая. Можно сделать вид, что вчерашнего разговора вовсе не было. Во всяком случае, он точно не заговорит об этом первым.

Она не любит этого своего сэра Само-Совершенства, в этом он был почти уверен. Она уважает в нем идеал, созданный скорее всего ею же самой. Вот только Джозеф не верил, что тот безупречен. Еще ни разу в жизни ему не приходилось сталкиваться с непогрешимыми людьми, а раз так … Он обязательно наведет о нем справки, как и намеревался вчера. Тихо, без шума. Он вывернет наизнанку каждую его тайну, найдет все его слабости. Каждому святоше есть, что скрывать.

А если Эмили снова заговорит о разводе? Тогда он просто попросит отсрочку. Как делал это на заре своей карьеры. В те времена ему приходилось договариваться, увещевать и упрашивать таких жестких, циничных людей, что его собственная жена, которой хочется выглядеть упрямой и непреклонной, будет казаться по сравнению с ними невинным ягненком. Конечно, он не делал этого много лет и, возможно, не будет столь ловок, как прежде. Но ради Эмили и их брака он попытается.

Наметив в голове план, он вздохнул свободнее, его настроение улучшилось, и сил как будто прибавилось. Он сделал глубокий вдох. Воздух в комнате был прохладным, пахнущим старым деревом и воском — совсем не так, как в его кабинете в Глазго, где всегда витал едкий запах дыма, от которого невозможно было избавиться.

Солнце за окном еще не успело полностью подняться, окрашивая горизонт в бледно-золотистые тона. Он провел в постели не так уж долго, и это вполне его устраивало. Пора было вставать.

Он перешел в смежные покои — небольшую комнатку, служившую гардеробной. Здесь, как он и ожидал, уже висела часть его вещей. В кресле, придвинутом к холодному камину, сидел Рэндольф. Камердинер застыл в неестественной, неловкой позе, голова его откинулась на спинку, рот был чуть приоткрыт. На лице, обычно бесстрастном и подтянутом, застыла маска крайней усталости. Бессонная ночь в тряской карете сделала свое дело.

Рядом на столике стоял медный таз с водой, мыло, бритва, полотенце — все было приготовлено с привычной для Рэндольфа тщательностью, даже в состоянии полного изнеможения.

Джозеф нарочно хлопнул дверью, давая слуге возможность проснуться. Тот нервно вздрогнул, вскочил и заморгал красноватыми, воспаленными глазами, но уже через несколько мгновений взял себя в руки.

— Простите, сэр, — голосом, лишенным любых эмоций, как и обычно, проговорил он, — Неприемлемая небрежность с моей стороны.