Печать безумных. Солнце поражения - Екатерина Ивановна Гичко

«Погладь его, погладь! — потребовал Господин. — Он нам нужен. Давай же, подними руку!»

Осмелилась То-нии. Она протянула дрожащую ладонь над плечом А-ары, и дракон тут же ткнулся в неё мордой и жадно обнюхал.

«Мы можем лететь на нём! — радовался Господин. — Прямо на северо-восток! Он быстро нас домчит. Я умею свистеть, я знаю как правильно!»

— Да чего ты ещё знаешь⁈ — раздражённо отозвалась То-нии. Голос её дрожал, но она уже сама поглаживала подрагивающие ноздри ящера.

Какая-то жалкая надежда ворохнула в груди женщины. Будущее, которого она уже не видела, вдруг мелькнуло перед глазами. Истаяло быстро, как мираж, но оставило после себя робкую надежду на… жизнь?

«Не смей сомневаться во мне жалкая…»

То-нии рывком подняла цепочку к глазам и зло прошипела, глядя на неё:

— Если не справишься, болтун, я тебя этому дракону и скормлю!

«Ха! Я бессмертный!»

— Прекрасно, — невесть чему обрадовалась То-нии и злорадно протянула: — Станешь бессмертным дерьмом!

Глава 17

Эти загадочные Шхаелые

Сильнейший проявил свой паршивый характер, о котором столько говорили его охранители, и Лирку отстранили от службы. Она даже чуть-чуть удивилась, а потом устыдилась, сообразив, что уже привыкла к милостивому отношению хайнеса и даже не подумала, что он может её наказать. Хотя отстранение — это не то чтобы наказание… Лирка полагала, что он хотел просто снять с неё обязанность хранить его, потому что горячо желал, чтобы она заботилась о нём, больном и слабом, как женщина, которой не чуждо милосердие.

Но Лирка, как женщина, которой не чуждо милосердие, продолжала его оберегать уже по собственному желанию. Так что ничего у него не вышло. К злорадству других охранителей, которым здорово влетело от господина Аризея. Хайнесу от дяди тоже досталось. Господин Аризей даже пригрозил, что наберёт ему в охранники одних хатерай.

— Эх, дядя, — наигранно тоскливо вздохнул Узээриш, — сказал бы ты мне это недельки две назад, и я бы горячо поддержал идею. А теперь мне и одной хатерай на всю жизнь вот так, — и черканул пальцем над головой.

Лирке выписали денежную награду за доблестное служение — поощрение от господина Аризея, — и терзаемая совестью женщина пожертвовала её в храм Ваирака на нужды деток, которые росли под опекой жрецов. Всё же за такое доблестное служение ей казнь полагалась.

«Это за будущее, — Иррес благотворительность не оценил. — Он же тебе всю душу сожрёт! Это за душеньку нашу».

Терпение её хайнес точно испытывал. Нет, Лирка даже не думала на него сердиться. Пусть что хочет творит, главное, чтобы в неприятности не лез и выздоравливал. Он не капризничал, не требовал развлекать его, нет. Но…

— Погладь меня, — господин Узээриш тоскливо посмотрел на неё.

На фоне взбитых подушек ослабленно растёкшийся по ним мужчина выглядел особенно уязвимо. А мысль, как тяжко такому сильному оборотню переживать вынужденное бессилие, вызывала острую жалость, которую было очень сложно задавить. А ласкать мужчину, который признался ей в любви и которому она не собиралась отвечать взаимностью, Лирка опасалась. Но как же сложно было устоять! Особенно теперь, когда самая страшная её тайна открылась и хайнес больше не пугал её так, как раньше. Она настороженно к нему присматривалась и порой томилась странной, неведомой ей раньше материнской ревностью.

Несмотря на яростные заверения, что отца он не признает, Ханён постоянно торчал рядом с хайнесом. Ну ещё бы! Настоящий живой отец. Не чей-то, а его собственный. Самый-самый главный в стране. Ещё и говорит с ним, как со взрослым, а не: «Ханён, так выражаться нельзя»; «Мелкий, твоя мама мне голову открутит, если решит, что ты от меня этого набрался». Бесстрашный, сильный и даже внешне особенный. Нет, этот не-отец очень даже крут! Много ли надо бесхитростной детской душе? И хайнес к нему относился хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. При виде Ханёна взгляд его теплел, и Лирке казалось, что господин больше ни на кого, кроме сына, смотреть не мог. Следил за ним с восторженным вниманием, искренне интересовался всем, что говорил Ханён, даже если тот рассказывал сущую глупость, а потом тихо, будто по секрету, шептал Лирке:

— А пальцы у него мои.

Или:

— Мне в детстве тоже жуки нравились. Я тащил их с каждой прогулки и приводил свою нянечку в неистовство. Она из соколиных была, мир её праху. Как-то не выдержала, не устояла и разорила всю мою коллекцию. Самых крупных съела! Вот я ревел…

И Лирка невольно вспоминала, по каким пустяковым поводам плакал Ханён.

Ей бы радоваться, что сын и отец так легко идут на сближение, но неразумная ревность продолжала терзать душу. Лирка её никак не выказывала, держала глубоко в себе, но вместе с ревностью приходила и тревога. Вдруг они с Ханёном отдалятся друг от друга? Вдруг она случайно оттолкнёт сына?

«Ты жадничаешь, — в голосе господина Наэша чувствовалась улыбка. — Привыкла, что почти всё внимание Ханёна твоё, и делиться не хочешь».

«А почему мы делиться должны?» — тут же вскинулся Иррес.

Лирка полагала, что основной причиной ревности стал случай, произошедший в ночь после того, как хайнес сбежал к её родичам пообщаться. Полёт и драка с охраной перед этим плохо сказались на раненом, и к вечеру у того поднялся жар. Господин Шидай ругался, но в целом ничего плохого не видел. Только нормальную реакцию истощённого организма на чрезмерную нагрузку. Лирка осталась на ночь в спальне хайнеса и задремала в кресле. Где-то в середине ночи сквозь сон она услышала мягкий топот мохнатых лапок, потом ощутила, как за штаны кто-то тянет, но никак не могла выбраться из сна. Когда она наконец открыла глаза, медвежонок уже забрался на постель и пристроился под бок хайнеса, сложив башку ему на живот.

От наивного доверия маленького зверёныша Лирку ознобом продрало. Она никак не ожидала, что капризный химерёныш так быстро признает отца. Он ни к кому в отряде вот так не шёл. Помимо Лирки ночами мог жаться только к бабушке Ехи и Эдару. А тут не получил внимания от матери и пошёл к хайнесу. Натоптал местечко рядом, пролез ближе к боку и лёг так, чтобы чувствовать чужое дыхание, чтобы знать: рядом кто-то есть.

Нет, Лирка хорошо понимала, что нет в её ревности ничего разумного. Но делиться сыном всё равно было очень тяжело. Пыталась убедить себя, что всё к лучшему. Не будет между сыном и отцом ненависти, обид и недопонимания, сложатся хорошие отношения,