Тьма времени - Сара Сэмюэлс

в сочетании с каплей её крови и произнесением древнего писания покажет тебе всё о твоей матери. Перед тобой откроется вся её жизнь. Кинжалы никогда не лгут и хранят только истину. — Бальтазар пронзил меня испытующим взглядом.

Из трещины в земле выполз таракан. Затем появился ещё один, стрекоча и жужжа.

Вскоре весь пол кишел этими тварями с твёрдыми панцирями.

Несколько окружили меня, поднялись на задние лапы и потянулись к моим ступням. Другие, расправив крылья, взлетели прямо на меня. Они ползли по моей шее и рукам, щекоча кожу и приводя меня в ужас.

Они облепили и тело Романа.

Он резко очнулся и с отвращением взревел. Как и я, он принялся извиваться и отбиваться. Его ноги доставали до пола, и он начал яростно топтать мерзких тварей. Хруст их раздавленных панцирей смешался с непрекращающимся стрекотом.

Меня полностью охватил ужас. Я смотрела на Романа, одновременно ощущая, как тараканы продолжают ползать по моему телу.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар.

Его тяжёлый сапог с глухим стуком опустился на потрескавшуюся землю.

Тараканы пронзительно заверещали и бросились обратно в трещины, из которых выползли.

Кожу всё ещё покалывало в тех местах, где меня касались насекомые. Я чувствовала себя беззащитной, словно с меня содрали кожу.

Бальтазар улыбнулся.

— Готова?

— К чему? Какую ещё мерзость ты собираешься использовать против нас? — спросила я, напуская на себя храбрость, которой вовсе не чувствовала.

— Вот к чему. — Бальтазар отвернул крышку флакона и снова медленно, с наслаждением вдохнул его запах. Он протяжно простонал: — Ах… — и выпуклость под тканью его брюк заметно дёрнулась. Затем он поднял кинжал и осторожно капнул одну каплю на сверкающее лезвие.

Кровь зашипела, едва коснувшись металла. Бальтазар начал безупречно произносить слова путешественников во времени, и передо мной на сияющем кинжале начали возникать образы.

— Смотри, — сказал он, и его лицо исказила жестокая улыбка.

— Оливия, нет! Защити себя! — закричал Роман.

Но я уже не могла отвести взгляд, когда передо мной возник образ моей матери. Она улыбалась и смеялась, глядя на меня. Бальтазар ошибался — мама любила меня.

— Мама! — вскрикнула я.

Она раскрыла объятия, и мне до боли захотелось сделать то же самое и принять её в свои.

Но вдруг перед моими глазами возник полупрозрачный образ Бальтазара, тоже раскинувшего руки.

Настоящий Бальтазар, демон в своем логове с Романом и мной, расхаживал вокруг изображения, где он и моя мать занимаются сексом. При этом он поглаживал свою набухшую плоть сквозь ткань штанов.

— О, как я любил ее. И до сих пор люблю, — сказал он с тоской.

Видение исчезло. Затем вокруг меня полукругом возникло ещё несколько сцен.

В одной моя мать стояла под мостом в Париже, трахаясь с каким-то незнакомцем. В другой она лежала на роскошной кровати с балдахином и бархатными пологами, трахаясь с другим мужчиной. В третьей стояла на четвереньках, пока какой-то мужчина яростно трахал её сзади.

Во всех этих сценах лицо моей матери было исполнено блаженства.

— Убери это! — закричала я.

— Твоей матери было одиноко, когда меня не было рядом, — сказал Бальтазар, наслаждаясь моей реакцией. — Я разрешал ей свободно трахаться с другими мужчинами. Разумеется, когда возвращался, я убивал её любовников. Она так и не узнала, что с ними произошло, но я не мог рисковать и позволить ей продолжать трахаться с ними, пока меня не было.

— Больной ублюдок! — выкрикнула я. — Я не верю ни единому твоему слову.

Мне отчаянно хотелось стряхнуть с себя ощущение тараканьих лапок, всё ещё ползущих по моему телу, и навсегда выцарапать из памяти образы, которые показал мне Бальтазар.

— Это и есть жизнь твоей матери. Никакого обмана, — спокойно сказал Бальтазар. — С такой же лёгкостью я могу показать тебе твою жизнь. Или жизнь Александера.

— Не верь ему, Оливия, — сказал Роман. — Всё это лишь манипуляции, ложь и обман.

Мне хотелось верить Роману. Но где-то глубоко внутри я понимала, что клинок моей матери был лишь безмолвным свидетелем её жизни. Он хранил воспоминания в своей стали так же надёжно, как мой разум хранит мои собственные. Я вспомнила слова Серого Пера о том, что наши кинжалы способны показать прошлое, настоящее и, кто знает, возможно, даже будущее. То, что я увидела, было правдой. Моя мать была шлюхой, а Бальтазар — её любовником.

— До твоей жизни мы доберёмся следующей, гладиатор, — сказал Бальтазар, обращаясь к Роману.

— Только попробуй, — процедил Роман.

Бальтазар лишь пренебрежительно махнул рукой.

— А теперь вернёмся к жизни Алины, хорошо? По-моему, ты увидела ещё недостаточно.

— Нет! — закричала я. — Я больше ничего не хочу видеть. Ты уже показал достаточно!

— Или ты предпочитаешь, чтобы я ушёл и выпустил своих тараканов? Это были всего лишь детёныши, — произнёс Бальтазар, мерзко ухмыляясь.

При одной этой мысли меня затрясло всем телом.

Комната замерцала, и передо мной возникло новое видение. Моя мать сидела на пикнике посреди поля вместе с несколькими мужчинами и женщинами. Позади них возвышались Доломиты — огромная горная гряда на севере Италии. Мама рассмеялась, подняла зелёный с золотой эмалью кубок для вина и чокнулась им с кубками остальных. Затем, как и все вокруг, запрокинула голову и сделала глоток.

— Твоя мать была очень популярной и всеми любимой. Она и её семья обожали путешествовать по таким местам, когда жили в Италии. Она любила Италию, а Италия любила её, принимая её страсть к жизни и неиссякаемый жизненный пыл. Здесь ты видишь её в XVI веке, во времена Медичи, в окружении семьи и друзей, — сказал Бальтазар почти тоном экскурсовода. — Все обожали проводить с ней время.

— Не слушай его. Это всё игры с твоим разумом, — сказал Роман. — Пожалуйста, Оливия. Он просто пытается отравить твоё сознание.

Так заворожённая картинами из жизни моей матери, я перестала слышать голос Романа.

Следующее видение показало папу на вершине часовой башни. Он опасно стоял на каменном подоконнике высокого окна, глядя вниз с огромной высоты.

— Папа! Нет! — закричала я.

Моя мать бросилась к нему и оттащила от края.

Моё сердце переполнилось надеждой. Вот видишь? Моя мать любила моего отца. Она спасла его. И она любила меня.

Но эта мысль была выбита из моей головы, словно ударом бейсбольной биты. Следующее видение показало маму в тёмной пещере. Её живот был огромным и ходил ходуном.

Именно тогда я родилась. Иначе и быть не могло!

Затем мама подняла камень и принялась бить им себя по животу.

Мой отец бросился вперёд и вырвал камень у неё из рук.

Мама стала отбиваться, толкая его и пиная. Затем она начала