Последний черновик - Лили Мокашь

одну, вписав меня в перечень ее горьких потерь. Лиза медлила, мой внутренний голос тихо шептал: «Уже слишком поздно», – но я старался его не слушать, хотя силы покидали меня и становилось трудно удерживать глаза открытыми – веки смыкались, сон уже манил меня в вечность.

Еще несколько часов назад я был в ужасе от мысли о вампирах, а теперь просил Лизу обратить меня в одного из них – кто бы мог подумать, что все так обернется? Что судьба сыграет со мной такую злую шутку.

Наверное, все должно было закончиться так.

Может, став таким, как она, я по-настоящему смогу понять Лизу и не буду больше бояться. Я держался за эту идею, стараясь думать о хорошем.

Либо я потеряю все, либо приумножу. Другого варианта просто нет.

Лиза склонилась надо мной и заправила свои белоснежные волосы за уши, чтобы не мешались. Ее дыхание скользнуло по моей шее, и я впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза.

– Сейчас будет немного больно, – предупредила она и медленно принялась погружать клыки под кожу. От неприятного поначалу ощущения я зажмурился. Лиза застыла надо мной, как каменное изваяние, и на секунду я подумал, что лучше не дышать: вдруг ей тяжело удержаться от вкуса моей крови? Должна ли она выпить часть, чтобы меня обратить? Как это в целом работает?

Вопросы вереницей кружились в моей голове, без способа получить нужные ответы – на них просто не было времени. Если я переживу обращение, впереди у меня будет вечность, чтобы каждый из них задать.

Вечность с Лизой. Кто бы мог подумать, что такой подарок может упасть в мои ладони? Мне было трудно удержаться на американских горках чувств, которые несли меня по виражам со скоростью света.

Я люблю Лизу. Я боюсь Лизы. Я умираю. Я не хочу умирать.

И так на повторе.

В висках застучало. Грудную клетку будто сжало в тиски, и я вновь ощутил острую боль в месте, где сейчас торчала стрела. Вдруг мой позвоночник изогнулся в спазме, и стало еще невыносимее. Лиза отпрянула от меня. По ее подбородку стекала красная, как ее глаза, кровь.

Моя кровь.

Она уперлась ладонями мне в плечи, стараясь удержать меня как можно ближе к полу. Всего меня трясло. В тело будут вливали, постепенно нагревая, теплую воду, пока по мышцам у меня не заструился настоящий кипяток.

– Вынь стрелу, – скомандовала она Ильдару, и он резким движением вырвал ее из моей груди, но новой волны боли не последовало.

Я сам был болью, стал ее эпицентром. Кожа ощущалась как с чужого плеча: она жала и мешала, отчего руки чесались – хотелось разодрать шею, высвободить огонь наружу, выпотрошить душу.

Меня било от лихорадки. В ушах отдавался гул бешеного ритма сердца, которое, казалось, вот-вот взорвется от переизбытка событий и чувств.

Челюсти сжало до скрипа зубов. В деснах зазудело так, будто я лежал в кресле стоматолога без обезболивающего и добрый доктор водил краем острого скальпеля от края до края.

Безумный ритм продолжал ускоряться, отдаваясь в моей голове, будто кто-то внутри плясал чечетку, и в какой-то момент, когда биение стало напоминать бешеную барабанную дробь, мир резко погрузился в молчание.

Стук моего сердца прекратился, а по телу разлилась сладкая волна покоя. Оно словно парило в небытии, где не было ни времени, ни звуков.

Первым появился запах. Почему-то казалось, что пахнет нежным и приятным цветком. Чем-то вроде гибискуса, слегка кисловатым и в то же время в меру сладким.

Лизины руки соскользнули с моих плеч.

– Марк? – Ее голос дрожал, когда она позвала меня, и я поспешил открыть глаза.

Первой мыслью моей новой жизни стало: «Лиза стала для меня еще красивее, чем раньше».

На фоне окружающего полумрака Лиза выглядела пятном света. Белоснежная и хрупкая. Ангел тьмы с кровью на губах и подбородке. Она, замерев, смотрела на меня и ждала.

Я потянулся к ней. Мне хотелось, чтобы первым, что я почувствовал, стал привычный холод ее тела. Без каких-либо затруднений я поднялся и обнял ее, поразившись новым ощущениям.

Лиза казалась теплой. Ее руки обвили мой торс, она прижалась ко мне так сильно, как могла, зарываясь лицом в волосы, и жадно вдохнула аромат. Плечи Лизы затряслись, и я подумал, что она снова расплакалась, и приготовился утешать, как услышал ее переливчатый, словно звон колокольчиков, смех.

– Пахнешь ты теперь, конечно, намного хуже. Я буду скучать по старой версии тебя. – Она мягко отстранилась и принялась гладить мое лицо с нескрываемым обожанием и облегчением. – Ты живой.

– Живой, – согласился я. – Вот только сердце больше не бьется.

– Оно начнет биться вновь, когда ты поешь, – заверила она меня и поцеловала в губы. Вкус собственной крови сладко обволакивал язык, как талое мороженое с соленой карамелью, заставляя просить добавки.

– А я вкусный, – отметил я и улыбнулся.

– Чертовски вкусный. – В ее голос вновь вернулись заигрывающие ноты, и на мгновение я представил, каково будет теперь заниматься с Лизой любовью.

Я чувствовал себя странно. Сильнее, чем был когда-либо, и бодрее. Впервые в жизни у меня ничего не болело, ничто не беспокоило. Я просто был и чувствовал этот мир как-то иначе, но пока не мог до конца осознать, в чем таилось отличие.

Краски мира словно разом стали ярче. Хотелось задерживать взгляд и изучать мелкие новые детали, которые, казалось бы, все время были у меня под самым носом, но я не замечал.

Например, я не замечал, как ярко в доме пахло цветами. Не замечал, какие гладкие и пухлые губы у Лизы. Не видел и торчащую из бретельки ее платья нитку. Не обращал внимания на изгиб ключицы богини, которая словно была высечена из мрамора.

Если раньше мой мир сводился к Лизе, то теперь для меня открывалась вселенная, названная ее именем.

Кто-то зашаркал позади нас по полу. Я обернулся на звук и обомлел. За время, что мы находились здесь, свечи потухли. В палитре иссиня-черных тонов по пространству расходились тонкие струйки дыма от фитилей. Сквозь разбитое окно в комнату мимолетно заглядывал ночной ветер, принося с собой новые оттенки запаха – цветы олеандра.

На какое-то время я так увлекся новым восприятием окружающего, что упустил главное: на нас надвигался огромный черный волк. Удерживая в зубах за руку, он волок по полу тихо стонущее существо в темном плаще, оставляя за собой на деревянных досках бликующие в свете луны влажные линии. Чем ближе подходил зверь, тем сильнее во мне просыпалось желание подняться на ноги