Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

С того самого момента, как я увидел ее — леди Микэль Верлис, баронессу этих земель, — что-то внутри меня изменилось. Сломалось. Перевернулось с ног на голову. Я не понимал этого чувства. Не мог объяснить его логикой, разумом или же опытом.

Меня буквально выворачивало наизнанку. Кровь внутри ревела, требуя ее присутствия. Требуя ее голоса, ее запаха, ее прикосновений. Это было неправильно. Ненормально.

Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Никогда не терял контроль над собой так легко, так быстро. Даже в самые страшные битвы, в самые опасные моменты войны я сохранял холодную голову, трезвый разум, способность мыслить логически. Но с ней… с ней все это улетучивалось, растворялось, оставляя только инстинкт, только желание, только непреодолимую тягу, которую я не мог контролировать.

Почему?

Почему именно она?

Я вспомнил ее лицо — бледное, прекрасное в своем гневе, с горящими глазами. Вспомнил, как она ворвалась в мою палатку, схватила меня за руку, затащила внутрь, кричала на меня, не боясь, не отступая, хотя я возвышался над ней, хотя мог бы раздавить ее одной рукой.

Храбрая. Дерзкая. Невозможная.

— Микэль, — прошептал я вслух, пробуя имя на вкус, словно впервые произносил его.

Зарак внутри сознания заурчал — тихо и довольно, и я почувствовал, как дракон сворачивается калачиком где-то в глубине моего сердца, словно засыпая, наконец успокоенный.

Глава 30

Дорога, уходящая в сердца

Мика

Телега медленно, неторопливо катила вперёд по чему-то вроде дороги, и усадьба постепенно исчезала за деревьями.

Я сидела на грубом дощатом настиле телеги, укутанная в тяжёлый клетчатый плед, который пах шерстью, сеном и домашним уютом. И смотрела в просвет между полотнищами материала наподобие брезента, не в силах оторвать взгляд от того места, где ещё несколько минут назад виднелись очертания крыши и каменной ограды.

А потом и эти последние детали скрылись за изгибом дороги, за стеной пожухлых деревьев с золотой и багряной листвой, и остались только поля, перелески, бескрайнее небо над головой, окрашивающееся в нежные оттенки розового и персикового.

Закат приближался, солнце клонилось к горизонту, а мы всё ехали и ехали. Мара сидела рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчала.

Через какое-то время — минуту, пять, десять, я потеряла счёт времени, — она осторожно протянула руку и сжала мою ладонь, всё ещё спрятанную под пледом, холодную от остаточного адреналина, который никак не желал покидать моё тело.

Я вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Наоборот, сжала её в ответ, благодарная за этот простой жест поддержки. Мара слегка улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала, и мы так и ехали — держась за руки, совсем еще не подруги, но и не просто слуга и барыня.

Две женщины, прошедшие вместе через что-то трудное и неприятное в своей жизни.

Телега тряслась на ухабах — жестко, безжалостно, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в зубах, которые я непроизвольно стискивала, чтобы они не стучали друг о друга. Дорога была отвратительной — разбитой, изрытой глубокими колеями, усеянной камнями и выбоинами, в которых после ночного мелкого дождя стояла мутная вода.

Пирт на козлах изо всех сил старался объезжать самые крупные ямы, дёргая поводья то вправо, то влево, и лошадь послушно меняла направление, фыркая и помахивая хвостом. Изредка мастер оглядывался назад, проверяя, всё ли с нами в порядке, и каждый раз, встречаясь со мной взглядом, выражение его лица становилось ещё более озабоченным, хотя он пытался скрыть это за лёгкой улыбкой и ободряющим кивком.

Я чувствовала каждый толчок всем телом, каждой клеткой, каждой косточкой, но странное дело — эта боль была почти приятной, почти желанной, потому что отвлекала от другой боли, от той кипы эмоций, которая крутилась внутри меня с того самого момента, как я услышала вопрос Аники.

Прокручивала в голове последние события снова и снова, словно застрявшая пластинка, которую невозможно остановить, невозможно выключить.

Меня всё ещё трясло — не от холода, хотя ветер, задувающий в щели между полотнищами брезента, был прохладным и пах поздней осенью, опавшими листьями и сырой землёй.

Нет, меня трясло от остаточной злости, которая ещё не успела выгореть дотла, хотя и превратилась из бушующего пожара в тлеющие угли. Руки дрожали — я чувствовала, как они мелко подрагивают под пледом, как пальцы не хотят сжиматься в нормальный кулак.

Я спрятала их глубже, прижав к животу, надеясь, что Мара не заметит, но, конечно же, она заметила — девушка была слишком внимательной и слишком чуткой.

Она подвинулась ближе и её плечо прижалось к моему, её тепло проникло сквозь все слои одежды, разлилось по телу, и я невольно прислонилась к ней, благодарная за это молчаливое, но такое красноречивое присутствие.

«Всё правильно сделала», — повторяла я себе снова и снова, как мантру, как молитву, пытаясь убедить себя, что поступила верно, что не обрекла усадьбу на гнев Генерала.

Они обидели мою дочь. Мою малышку, мою крошку, которая не понимает ещё, что такое жестокость, что такое злоба, что такое несправедливость. Никто не имеет права… НИКТО!

— Госпожа, — раздался тихий, осторожный голос Мары, прерывая мой внутренний монолог. Я вздрогнула и моргнула, отрываясь от мыслей, и повернула голову к ней. Девушка смотрела на меня с беспокойством. — Микэль, — поправилась она. — Вы… вы очень храбрая. Я никогда не видела, чтобы кто-то так давал отпор драконорожденному воину. Да ещё и самому Генералу. Да еще и женщина.

В её голосе звучала смесь восхищения и беспокойства, и это сочетание было настолько искренним, настолько неподдельным, что я невольно усмехнулась — горько и устало, но всё же усмехнулась.

— Храбрая? — переспросила я, медленно качая головой и глядя на проплывающий мимо пейзаж. — Или просто безрассудная, Мара? Я дала пощёчину вооружённому воину. Воину, понимаешь? Который мог бы сломать мне хребет пополам одной рукой, как сухую веточку. Который носит меч размером с моё туловище и вот уж наверняка умеет им пользоваться. Это не храбрость, милая. Это… это чистое безрассудство.

Но Мара качала головой решительно, упрямо, и на её лице появилось выражение, которое я редко видела у неё раньше, только в последние пару дней, — твердость в своих словах и почти вызов:

— Нет, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза. — Нет, Микэль. Вы защищали Анику. Вы защищали своего ребёнка. Своё дитя. Это не безрассудство. Это… это то, что должна делать настоящая мать. Настоящая, любящая, самоотверженная мать, которая готова встать между своим