Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Я влюбился в этот город, да и владею там домом. Правда, Ницца от Генуи всего в двух-трех днях пути в карете – всё время вдоль побережья, – но как же она непохожа на мою грязную, обветшалую родину! Ах, если бы я мог быть там сейчас… В Ницце я хотел бы умереть.

– Вы говорите так, словно уже лежите на смертном одре, – с притворной бодростью возразила она. – Но вы ведь ещё не старик, и ваша кончина, несомненно, ещё далека.

Паганини провёл рукой по салфетке.

– Моё нутро подсказывает, что жить мне осталось недолго. Во мне есть нечто… нечто, что подтачивает моё здоровье. Я это чувствую.

Испуганно покачав головой, Софи воскликнула:

– Вам, быть может, следует просто делать большие перерывы между концертами? И вообще – не слишком ли рано вы возобновили выступления?

Он лишь пожал плечами.

– Я в Вене не для забав – мне нужно зарабатывать на хлеб.

– Но ведь все ваши концерты прошли с аншлагом, не так ли? Разве вы не можете позволить себе отменить несколько выступлений?

– Только за последние недели я заработал двадцать тысяч гульденов.

Услышав эту сумму, женщина затаила дыхание – таких денег хватило бы на роскошную виллу на дунайском берегу. Ей стало неловко от такой откровенности, но он, казалось, даже не задумывался об этом.

– Следующий концерт всё равно не состоится. Из-за жирафа! – Паганини залился своим звонким смехом. – Не каждый же день с артистом приключается подобное! Ай-ай-ай! – Он скорчился от внезапной боли, схватившись за левую челюсть.

– Неужели так больно? – с тревогой спросила она.

Маэстро утвердительно кивнул:

– Лекарь уверяет, будто я здоров как бык, а это всего лишь… Как он выразился?.. «Раздражение нервных окончаний, переутомление». Прописал мне чередовать горячие и холодные ванны. Какая нелепость при таких мучениях! Я так ему и сказал – что чувствую себя по-настоящему больным.

– И что же вам ответили?

– Спросил мой точный возраст. «Сорок шесть – ещё не старость», – заявил он, но с меня уже сыпятся первые… как это у вас говорят?.. Тростинки?

– Песчинки, – поправила она, бросив взгляд на ряд аптечных склянок, выстроившихся на консоли, и, приподняв брови, добавила: – Судя по всему, одни лишь ванны вам не приносят облегчения.

– Вы совершенно правы. Боль невыносима – и особенно сейчас, когда весь мир жаждет меня услышать. Но что поделаешь? Я – пламенная душа, навечно заточённая внутри скрипки. Понимаете ли вы меня?

– Кажется, понимаю. Вы как душка, незримая глазу, разжигающая в скрипке искры настоящей музыки.

– Именно так. Вот только у меня эта душка цела, тогда как стенки резонатора… увы, слишком тонки. Все струны на месте, но вибрируют неровно. Или, говоря иначе: во мне есть нечто, что медленно убивает меня, в этом я уверен. Это не просто нервное расстройство – не верю я в это. В иные дни боль отступает, но сегодня… сегодня тяжёлый день.

– Может быть, мне всё же стоит уйти? – встревоженно спросила она, откладывая столовые приборы. Аппетит давно пропал – досадно, ведь ужин и вправду был превосходен.

– Нет, нет, – поспешно остановил он её. – Но мы всё время говорим обо мне. Что нового у вас?

– По правде говоря, я многого сделать не успела. Подогнала басовый брусок к деке, обработала обечайки, вместе с дочерью вырезала завиток. Он получился изумительно красивым.

Паганини нахмурил свои густые брови.

– Что-то вас тяготит. Я это вижу. Мужу стало хуже? Он снова пристрастился к вину?

Софи отрицательно покачала головой.

– Нет, дело не в нём. Хотя он действительно стал более замкнутым, много спит, но я надеюсь, что это просто накопившаяся усталость даёт о себе знать.

– Тогда это касается вашей дочери…

– Не её самой… но она поведала мне кое-что… – Эти слова сорвались с её губ невольно, хотя она ещё не решила, стоит ли придавать словам Петера столь серьёзное значение. Хотя, возможно, Паганини помог бы ей во всём разобраться. – Она подслушала, как Петер беседовал с Флорентиной о скрипке: невестка уговаривала его позаботиться о том, чтобы слава досталась его мастерской.

Паганини весь превратился во внимание:

– И каким же образом он собирается этого добиться?

– Мы с Паулем должны умереть. Он намерен убить нас, – бесстрастно произнесла она. – По крайней мере, так поняла Катерина.

– Но это немыслимо! – воскликнул Паганини.

– Это я и сказала дочери. Какая бы слава ни была на кону – мой шурин не способен на такое.

– Я не это имел в виду. Меня это крайне тревожит. Ваш шурин вызывает у меня опасения. Хотя… неужели он действительно способен пойти по головам? И чьим! Своего брата и его супруги!

– Признаюсь, его слова немало пугают меня, но в глубине души я не верю, что он способен на такое.

– К тому же он прекрасно знает, что только вы способны воссоздать скрипку. Его копия окажется бездушной – он не сможет почувствовать душу моей любимицы. Но кто бы мог подумать, что дело зайдёт так далеко… Я не хочу, чтобы вы жили в страхе, и уж тем более не допущу, чтобы его угрозы воплотились. Лучше я отзову свой заказ – как бы ни мечтал о копии – и всё равно заплачу вам сполна.

– Даже не думайте об этом, – отмахнулась Софи. – Вполне возможно, моя дочь просто неверно поняла дядю. Может, он сказал, что слава достанется его мастерской лишь в том случае, если он убьёт нас, – просто чтобы показать Флорентине, насколько абсурдны её притязания.

– Возможно… – задумчиво ответил Паганини. – Но всё же будьте настороже. Я никогда не простил бы себе, если бы из-за меня вы…

– Не будем больше говорить об этом, – перебила она его и демонстративно взялась за приборы. Картофель «Герцогиня» уже остыл, но под соусом из красного вина всё равно был превосходен.

– Мы совсем забыли про тост! – внезапно воскликнул Паганини, хватаясь за бокал. – За ваше здоровье!

– За ваше! – ответила она, поднимая свой бокал, но он резко отвёл руку.

– Нет, за ваше, – настаивал он. – И за ваше благополучие. Пожалуйста, будьте осторожны, – снова предупредил он. – Если внутренний голос заговорит… если заметите что-то подозрительное, малейший намёк – сразу скажите мне. Обещаете? – Он протянул к ней бокал.

– Обещаю, – ответила она, и они чокнулись.

Хотя Софи, отхлебнув мадеры, уже не могла представить, что Петер действительно способен на убийство. Напрасно она заговорила об этом – теперь Паганини будет волноваться.

– Правда, сразу скажите… – продолжил маэстро, внимательно наблюдая за её выражением лица. – Ваша жизнь для меня дороже… гораздо дороже моей собственной.

– Что за речи! – возмутилась Софи. Она собиралась