Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

никого не убьёт, тем более родного брата. Конкуренция конкуренцией, но руки на него не поднимет. Наверное, он сказал что-то вроде: «Да что мелочиться, их надо прикончить!» – просто чтобы показать Флорентине, как нелепы её притязания.

– Не знаю… – пробормотала Катерина. – Я и сама не хотела вам говорить, ведь дядя Петер действительно любит бросаться словами. Может, он ещё и выпил. Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что он говорил всерьёз.

– Страх – плохой советчик, – начала Софи, но тут дверь распахнулась, и вошёл её сын.

– Кристиан? Ты? Как же твой доклад? Твой отец остался тобой доволен? Он скоро спустится? Тогда я поставлю штрудель в печь.

– Не знаю. Он лёг в постель.

– Как… твой отец лёг? – недоверчиво переспросила Софи. – Он снова прилёг?

– Он вообще не вставал.

– Так крепко спит?

– Нет, он точно не спал, когда я зашёл его разбудить. Мне показалось, он вовсе не отдыхал. Пока я с ним говорил, он просто уставился в потолок и отвечал односложно.

– Что он сказал?

– Что хочет ещё полежать и проверит мои уроки вечером.

– Гм, – промычала Софи. – Вечером будет поздно вносить правки в реферат – ведь надо переписать страницы, чтобы всё выглядело аккуратно. А кто знает, сколько у него будет замечаний…

– Я ему так и сказал, но ему было всё равно. Он просто велел мне уйти.

– Как-то нехорошо выходит, – вставила Катерина.

– Честно говоря, я испугался, – добавил Кристиан. – Вернулся в свою комнату и попытался ещё раз прорепетировать. Но сосредоточиться не мог – отец так… отстранённо себя вёл.

– Твой отец измотан. Последние недели, когда он действительно старался, дались ему нелегко. Ему нужно восстановить силы: он всё ещё кожа да кости. Надо дать ему время.

Близнецы кивнули. Но в их глазах читалось сомнение, которое Софи должна была развеять во что бы то ни стало.

– Так, Кристиан, мы с Катериной сейчас послушаем твой реферат.

– Простите, матушка, но вы разбираетесь в политике последнего императора Римской империи? – скептически спросил сын.

– Я тоже училась в школе! – с игривым негодованием воскликнула Софи. – История не моя страсть, но ведь не так уж давно наш император Франц носил этот титул. Вас тогда ещё не было на свете, а я помню, как с 1804 по 1806-й он был первым императором Австрии и одновременно последним императором Священной Римской империи. Так что вперёд – я слушаю.

Кристиан с увлечением погрузился в рассказ о политике и жизни Франца II, но уже с первых фраз мысли Софи блуждали в другом месте – как бы Катерина не оказалась права насчёт Петера…

Глава 30

28 июля 1828 года

– К сожалению, сегодня я не в лучшей форме, – приветствовал её Паганини.

Он не встретил её, как обычно, в фойе, чтобы вместе отобедать в соседнем ресторане Траттнерхофа и заслушать отчёт о работе в мастерской, а принял в своих личных покоях – как уже делал однажды весной. Но не только это заставило Софи насторожиться. Его одежда была непривычно элегантна: белый жилет с серебряной вышивкой, тёмно-синий бархатный фрак с пуговицами, обтянутыми золототканой парчой.

И ещё нечто в облике маэстро было каким-то другим, хотя она не могла понять, что именно. Как будто ничего необычного не было: его чёрные кудри как всегда свободно ниспадали на плечи, и даже болезненная бледность уже не пугала её. Однако в глазах не было привычного блеска – и по этому она поняла, что ему действительно нездоровится.

– Мы могли бы перенести нашу встречу, – заметила она.

Он решительно покачал головой:

– Отменять визит я не хотел. Надеюсь, вы не против, если мы пообедаем здесь?

– Само собой! – ответила она, и это было сказано не из вежливости, а потому что ей в самом деле было здесь комфортно. Когда он впервые пригласил её в свои апартаменты, она чувствовала куда большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ей покоя:

– Ваша супруга отсутствует?

Он собрался ответить, но в этот момент раздался стук в дверь.

– Обслуживание номеров!

– А, вот и наш обед, – сказал он, поднимаясь, чтобы открыть дверь перед юным пажом, который вкатил сервировочную тележку, явно нервничая куда сильнее, чем Софи.

«По правде говоря, мне не следовало спрашивать об Антонии Бьянки», – подумала она, наблюдая, как паж неуклюже подкатывает тележку к столу. До сих пор Паганини назначал их встречи исключительно на те часы, когда его жена посещала портного или парикмахера либо присутствовала на лекциях о красоте – даже когда они, как обычно, обедали в ресторане Траттнерхофа, он всеми силами старался избежать новых сцен ревности, – и скрипач откровенно говорил об этом. Ему, дескать, добавил он как-то, приписывают репутацию ловеласа, но это всего лишь слухи, которые, впрочем, не облегчают его семейную жизнь.

«Вообще-то, мы слишком часто говорим о таких личных вещах», – размышляла Софи, продолжая рассеянно наблюдать за пажом, который старался двигаться незаметно, почти как призрак. Он расставил тарелки под серебряными колпаками, затем начал аккуратно расставлять бокалы, раскладывать столовые приборы и салфетки строго вдоль края стола.

Во время их последней встречи две недели назад она сначала по-деловому и оживлённо рассказывала маэстро о ходе работы над копией его скрипки: как она подгоняла басовый брусок к внутренней стороне деки, нанося меловой порошок на место соединения, затем водила туда-сюда толстым деревянным бруском, занимавшим почти всю длину деки, чтобы отметить излишки, которые потом удаляла стамеской, резцом и маленьким рубанком. Рассказала и о том, как, приклеив басовый брусок к деке костным клеем и оставив сохнуть, она освободила обечайку из формы, и подробно описала Паганини, как тщательно обработала внутреннюю поверхность скобелем.

– Зачем такие сложности, – рассмеялся тогда маэстро, – ведь внутренность скрипки никто не увидит.

– Я не позволю, чтобы через сто лет, когда инструмент вскроют для ремонта, кто-то подумал, что я работала небрежно!

Он рассмеялся ещё больше, и в обычных обстоятельствах её смех колокольчиком оттенил бы его веселье, потому что она сама находила это забавным, но в тот день ей было не до смеха – и дело было не только в этом моменте. Напротив, её голос постоянно срывался, когда она рассказывала, как приклеивала деку и дно к обечайке, завершая корпус. Она была близка к слезам не только из-за эмоциональности момента – и Паганини это давно заметил.

– Не притворяйтесь, Софи, – остановил он сбивчивый поток её объяснений. – Вы можете говорить со мной обо всём, что вас тревожит.

…И вот поток прорвал плотину. Долгое время Софи не могла вымолвить