Муза Паганини. Скрипач от дьявола - Сина Беервальд

– Неважно. Таковы мои чувства, – спокойно ответил он. – И стоит вам оказаться рядом, как мне сразу становится легче. Вы – моя муза.

– Это уже слишком лестно, – отмахнулась она.

Он покачал головой.

– Нет, это не лесть. Это правда. Вы – муза скрипача дьявола.

Давая понять, что не потерпит возражений, он встал и направился к футляру. С нежностью, словно беря младенца из колыбели, он извлёк свою Гварнери дель Джезу и повернулся к ней. Несмотря на боль, он прижал скрипку к подбородку, взглянул на неё с глубокой нежностью, прежде чем провести смычком, повторил:

– Вы – муза скрипача дьявола.

Что он задумал? Он же никогда не играл вне концертов! А теперь – только для неё? Сердце Софи забилось чаще, по коже побежали мурашки, а лёгкие забыли, как дышать. С закрытыми глазами Паганини одухотворённо заиграл первые минорные ноты мелодии, за которыми последовали весёлые, почти озорные стаккато, вызвавшие у неё улыбку. Это был запоминающийся мотив, сразу проникший в самое сердце. В её воображении двое влюблённых беззаботно кружились в танце. Но едва она погрузилась в этот образ, как в музыку снова вплелась грусть – последовательность нот, пронизывающая каждую клеточку её тела. Женщина знала, что не забудет эту мелодию, хотя слышала её впервые. Она казалась настолько знакомой, будто была её собственной.

Когда он играл последние такты, слёзы текли по её щекам. Каждым движением смычка маэстро касался самых глубин её души. Последняя нота прозвучала как глубокий, протяжный вздох. Он поймал взгляд Софи и удерживал его. Затем опустил смычок и скрипку. Он выглядел измождённым, теперь опустив глаза и уставившись в пол, пока она вытирала слёзы. Музыка ещё звучала в ней – грустная мелодия, похожая на прощание, в которую был вплетён танец двух влюблённых. Их последний танец. Последний миг единения.

Паганини поднял взгляд. Глубоко вздохнув, он, казалось, почувствовал облегчение.

– Понравилась ли вам эта пьеса? – спросил он с надеждой.

– Она… она была такой печальной… – прошептала Софи охрипшим голосом и откашлялась. – Но прекрасной. Этой музыкой вы заставите плакать весь зал.

– Я никогда не исполню её на концерте. Она принадлежит только нам двоим, она носит наши имена. Я сочинил её сейчас – как прощание.

– Прощание? – спросила она, и голос её прервался.

– Софи, жизнь конечна, – ответил он. – Наше прощание неизбежно, и не в нашей власти выбрать мгновение, когда наши пути разойдутся. Но когда час пробьёт и эта мелодия зазвучит, наши души вновь соединятся. По крайней мере, мне бы этого очень хотелось.

Глава 31

4 августа 1828 года

В тиши ночи, при мерцании свечей, Софи внимательно рассматривала почти готовую копию скрипки. Настал решающий момент – инструменту предстояло одеться в лак, тот самый сверкающий, золотисто-красный наряд, который превратит белый деревянный корпус в сияющее произведение искусства.

Каждый мазок кисти должен быть безупречен. Но дело было не только во внешнем виде: лак становился важнейшим этапом на пути к идеальному звучанию – пути, начатом тщательной обработкой изгибов деки и завершающемся установкой душки, созданием души скрипки.

Сосредоточенно процедив приготовленную накануне лаковую смесь в фарфоровую чашу, она добавила уже отфильтрованную «драконову кровь». У каждого мастера был свой рецепт, своя священная формула. Но натуральные ингредиенты никогда не вели себя одинаково, поэтому строго следовать рецепту было невозможно. Искусство заключалось в правильных пропорциях. Основой служил зернёный лак – твёрдая смола для первого слоя. В последующие слои нужно было добавить эластичную элеми-смолу, а в завершение – лавандовое масло для придания текучести.

Софи проверила консистенцию, позволив лаку стечь по белой стенке чаши. Может, добавить ещё пигмента? Или достаточно испарения спирта, чтобы проявился насыщенный блеск? Каштановый оттенок выглядел прекрасно – на дереве он мог дать чудесный золотисто-красный перелив. Хотя дело, конечно, было не только в цвете.

Её руки дрожали от волнения, когда она выбирала кисть. Проверила крепление волосков, большим пальцем испытала упругость, несколько раз распушила кисть в поисках пылинок или ворсинок. Даже одна соринка вмиг могла испортить многие ночи труда.

Если бы только она могла сосредоточиться! Она специально выбрала ночное время, чтобы остаться наедине со скрипкой, отдать все свои чувства инструменту, в который должна была вдохнуть жизнь. И всё же мысли о Паганини не отпускали её. Как бы она ни старалась, мелодия, которую он для неё сочинил, звучала в ней снова и снова.

Осторожно обмакнув кисть, она сделала пробный мазок на деревянной пластинке. Консистенция была правильной – спирта для разведения добавлено в меру. Слишком много – и пигмент испарится, не оставив смолы. Лак должен быть достаточно прочным для защиты, но не слишком жёстким, чтобы не мешать вибрации дерева.

Сегодня вечером Софи ожидала, что Пауль проснётся к ужину и потом не даст ей покоя всю ночь, но всё вышло иначе. Хотя он и присоединился к семье за столом, отвечал односложно и ел без аппетита. Близнецы списали это на усталость. Катерина вполне удовлетворилась его простым «да» в ответ на вопрос, правда ли он пойдёт с ними в зверинец, несмотря на то, как людно там должно быть. Девочке и в голову не пришло, что отец мог согласиться, только чтобы не разочаровать её, и сам, наверное, искренне хотел сдержать обещание. Однако Софи видела мужа скорее в постели, нежели в любом другом месте – слишком слаб и сломлен он был до сих пор.

Женщина покачала головой, вспоминая, как безучастно он сидел за столом. Пугающе. К чему это приведёт? Он только и хотел, что спать, спать, спать. А ей так хотелось обсудить с ним его брата. Впрочем, Пауль тоже перестал навещать Петера, что, с одной стороны, приносило ей немалое облегчение, а с другой – наводило на мысль, что тот намеренно затягивал с возвратом заказов. Что, учитывая состояние Пауля, было вполне объяснимо.

Софи подожгла лак, и в тот момент, когда на поверхности появились первые пузырьки, накрыла пламя стеклянной пластиной – теперь консистенция была идеальной. Оставалось только дать ему остыть.

Когда во время ужина постучала Анна Рёберг, чтобы одолжить литр молока – её кувшин, как нельзя некстати, прокис, – Катерина тут же набросилась на соседку с радостными новостями о походе в зоопарк, едва давая той вставить слово. Ни Анна, ни сама Катерина не обратили внимания, как безучастно сидел Пауль, через силу улыбаясь. Соседка разделила радость детей и пожелала им приятного времяпрепровождения. Сама же она предпочла