Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Я делаю неровный вдох, пытаясь успокоиться, но то, как он смотрит на меня теперь, со смесью беспокойства и чего-то темного, мешает думать трезво. Его взгляд опускается, обводит мое тело, отмечает каждую деталь.

– Иден, – говорит он тихо, его голос низок и полон того, что заставляет мое сердце пропустить удар. – Почему на тебе моя рубашка?

Его вопрос застает меня врасплох, и я инстинктивно заворачиваюсь в ткань сильнее, будто бы это могло защитить меня от его жаркого взгляда.

– Я… я просто взяла первое, что попалось, – заикаюсь я, но ложь не убеждает даже меня саму.

Роман делает шаг вперед, его присутствие ошеломляет.

– Без белья? – шепчет он, в его голосе слышатся опасные нотки. Он протягивает руку, его пальцы легко гладят ткань, прикрывающую мою грудь. – Думаешь, кто-то не разглядит контур твоего прекрасного тела, если посмотрит повнимательнее?

Его большие пальцы обводят изгиб моей груди, прикосновение настолько легкое, что у меня идут мурашки по спине и между ног становится тепло и влажно. Я едва могу дышать – не то что ответить. Пространство между нами будто исчезло, комната уменьшилась лишь до него, до нас.

Мой разум в тумане чувственности и желания. Тяжесть его присутствия, его дурманящий запах, приставший к ткани на мне, – все это переполняет меня.

– Я надеваю ее, когда я… – мой голос затихает, слова застревают в горле, когда его большие пальцы проводят по моим соскам, холодный металл его кольца резко контрастирует с теплом его прикосновения, делая их еще тверже.

– Когда ты что, Иден? – спрашивает он требовательно и вместе с тем мягко, будто давая темное обещание. Его губы касаются чувствительной кожи на моей шее, и он прикусывает ее, слегка посасывает; достаточно, чтобы мое тело плавилось от его прикосновений, каждая мысль была о нем. – Покайся мне, милая, – шепчет он, и слова проходят сквозь меня, заставляя колени подгибаться.

– К-когда я хочу… потрогать себя, – наконец признаюсь я, и признание слетает с моих губ, как тайна, которую я хранила слишком долго. Его губы изгибаются в улыбке победителя, будто он только что выиграл какую-то неизвестную мне игру.

– Нет нужды трогать себя, красавица, – шепчет он, покусывая мочку моего уха, посылая разряды удовольствия сквозь меня. – Не тогда, когда я рядом, – его слова – это приказ, обещание.

Губы Романа в дюйме от моей кожи, тепло его дыхания остается, когда он слегка отстраняется, его взгляд пылкий и упорный. Стук сердца отдается у меня в ушах. Каждое прикосновение его кольца ощущается как клеймо, означающее, что я принадлежу ему.

– Роман, – начинаю я, но мой голос слаб, дыхание сбивается.

– Продолжай повторять мое имя, Иден, – шепчет он, его тон одновременно требовательный и отчаянный, будто ему так же необходимо услышать это, как мне – сказать. Его пальцы возятся с пуговицами рубашки, каждая расстегивается мучительно медленно. – Шепчи его, кричи. Просто дай мне услышать свой прекрасный голос. Он никогда не надоест мне.

От его слов по спине бегут мурашки, и я почти поддаюсь, почти позволяю последней пуговице расстегнуться, когда внезапное желание разобраться заставляет меня сжать его руку, останавливая. Я смотрю ему в глаза, пытаясь найти Романа, которого, как я думала, я знала, под обжигающим желанием, туманящим его взгляд.

– Мой отец… – эти слова – жестокое напоминание о перевернутом мире, который ждет нас снаружи.

– Хочет, чтобы я доказал, что ты нетронута, чиста, – Роман выплевывает эти слова, будто оно жжет его язык. – Он уверен, если у тебя… потечет кровь… во время какого-то извращенческого ритуала, то это будет значить, что ты еще не запятнана грехом.

– Но я не… – признаюсь я, мой голос дрожит.

– Я знаю, – говорит Роман сквозь сжатые зубы, едва сдерживая гнев. – Но он верит, что если у тебя пойдет кровь во время… Я даже не знаю… ритуала или какого-то наказания, может быть? Это докажет ему, что ты невинна, что ты все еще… чиста в его извращенном понятии.

От этой мысли мне становится противно, тяжесть того, на что он намекает, сдавливает мне грудь. Пальцы Романа висят над последней пуговицей, его кольцо холодит кожу. Несмотря на то что напряжение между нами усиливается, он не собирается снимать кольцо, и ужасающее понимание приходит ко мне.

– Тогда сделай так, чтобы кровь пошла, Роман, – говорю я, в моем голосе сталь, хотя от страха сжимает горло.

Он останавливается, ищет мой взгляд, любой знак того, что я не имела в виду того, что сказала. Секунды тянутся, и я могу видеть боль в его глазах, отчаянное нежелание вредить мне, пусть он и попался в сеть ненормальных требований моего отца.

– Иден… – его голос надламывается, но я остаюсь твердой, зная, что все, что произойдет, повлияет не только на нас двоих.

Я выдерживаю его взгляд не моргая, слова висят между нами как вызов, просьба, капитуляция – все вместе. Решение за ним, и комната будто затаила дыхание, ожидая, что произойдет.

– Или я выхожу отсюда, чтобы встретиться с Зои и Лукой…

Прежде чем я успеваю закончить, его губы накрывают мои, прерывая угрозу настолько яростным поцелуем, что у меня сбивается дыхание. Последняя пуговица на моей рубашке поддается его силе, и ткань соскальзывает на пол, забытая. Закинув мои руки себе на шею, он поднимает меня на стол за петли на джинсах, прижимая меня к себе; его твердый член давит на мое бедро, посылая дрожь желания по всему телу.

Когда его рука движется к кольцу, символу всего, за что он пытается держаться, я вновь прижимаю его руку к столу, не позволяя, чтобы этот момент был запятнан виной.

– Не…

– Отпусти, – шипит он, в его глазах пылает огонь. – И надень на себя, – закипает он, крепче сжимая мой подбородок. – Я хочу, чтобы моя преданность тебе была равна моей преданности Господу, Иден, – шепчет Роман, его голос дрожит от нескрываемых эмоций. Он освобождает палец от кольца и поднимает его перед моей протянутой рукой. – Я буду целовать землю, по которой ты ходишь, Иден Фолкнер, пока ты сможешь удерживать демонов, идущих за мной следом, – шепчет он, его дыхание обжигает мою кожу. – Ты уверена, что выдержишь? – спрашивает он, встречаясь взглядом со мной, разыскивая хоть толику сомнения.

– Надевай проклятое кольцо, Роман, – резко говорю я, наклоняясь, пока наши лица не оказываются напротив.

Без колебаний он надевает кольцо мне на палец, оно ощущается чужим, тяжелым и все же правильным. Быстрым движением он разворачивает меня, пока я не прижимаюсь спиной к его груди, и наклоняет меня над