Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

ногами приносит новое, усиленное удовольствие, столь же нестерпимое, сколь и упоительное. В моих глазах все плывет от слез, когда смесь боли и удовольствия поглощает меня, а мое тело дрожит, неумолимо удерживаемое им.

– Трогай себя, – приказывает Роман резким голосом. – Трогай себя, пока я тебя трахаю.

Моя рука подрагивает, когда я подношу ее к клитору, пальцы едва касаются чувствительной точки, маленькие круги, которые я вырисовываю вокруг нее, посылают разряды наслаждения по моему телу. Боль становится острее, с каждым толчком я все ближе к грани, мои крики эхом отдаются от стен маленького кабинета. Свободной рукой Роман вцепляется в мои бедра, продолжая входить в меня статуэткой, каждое движение приближает меня к финалу.

– Роман… – резко вдыхаю я, мой голос стихает, а оргазм становится ближе – неостановимая сила, рождающаяся в низу моего живота.

– Кончи для меня, мой ангел, – резко говорит Роман, не оставляя места для сопротивления.

Приказ ломает что-то во мне, и я издаю крик, а оргазм обрушивается на меня как приливная волна. Мои мышцы сжимаются вокруг статуэтки, и влага покрывает ее, слезы струятся по моему лицу от чистой силы. Рука Романа замирает, он смотрит мне в глаза и быстро вытаскивает Эйфелеву башню, мы оба смотрим на следы крови, оскверняющие ее поверхность.

Без единого слова он подносит статуэтку к своим губам, слизывая мою кровь и свидетельство моего оргазма, не отводя глаз от меня. От этого вида мурашки идут по коже, но обдумывать происходящее нет времени: Роман бросает Эйфелеву башню на стол и падает на колени между моих ног. Его руки тянут меня вперед, пока я не оказываюсь на краю стола; его хватка жесткая, но не болезненная.

– Роман, что ты делаешь? – шепчу я, мой голос еще подрагивает после оргазма.

– Привожу тебя в порядок, – шепчет он, его голос мягок, но настойчив. – Я же сказал, если ты будешь хорошей, я тебя награжу.

Он покрывает поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, теперь его прикосновения нежны – резкий контраст с недавней жесткостью. Его язык медленно рисует дорожку по моим складочкам, слизывая влагу и кровь. Мои руки запутываются в его волосах, притягивая его ближе, пока его язык творит чудеса. Нежность его прикосновений почти невозможно вытерпеть после грубости того, что было раньше.

Роман не останавливается, пока не очищает каждый мой дюйм, его рот тепло и нежно прикасается к чувствительной коже. Когда он наконец встает, я тяжело дышу, мои ноги подрагивают от не прошедшего до конца наслаждения. На его нижней губе остается немного крови, и прежде, чем он успевает заговорить, я притягиваю его к себе и начисто слизываю ее, мой язык очерчивает контур его губ.

Он отвечает тут же, захватывая мои губы поцелуем настолько же отчаянным, насколько и всепоглощающим. Наша кровь смешивается – яркое напоминание о жестоком наслаждении, которое мы только что разделили. Я обнимаю ногами его талию, притягивая его к себе, нуждаясь в его тяжести, пока успокаиваюсь после оргазма.

Мы целуемся, пока хватает воздуха, потом я отстраняюсь, мой взгляд притягивает окровавленное распятие на столе.

– Этого будет достаточно, чтобы убедить его? – спрашиваю я почти шепотом.

– Понятия не имею, – шепчет он, и неопределенность тяжело повисает между нами.

Роман мрачнеет, глядя на вспыхнувший экран моего телефона, на котором всплывают сообщения от Зои и Луки, разрушая мгновение спокойствия, окутывающего нас. Он сильнее сжимает мое бедро и медленно покачивает головой.

Его пальцы скользят по моему телефону, он прищуривается, с низким рыком удаляя сообщения от Луки.

– Но что я знаю, так это то, что этот говнюк Лука ходит по тонкому льду. Но, к несчастью, он может быть нам полезен.

– И как же? – спрашиваю я, наклоняясь ближе, мой нос касается его, пока жду ответа.

– Твоему отцу будет трудно поверить, что мы в отношениях, если ты будешь встречаться с Лукой, – шепчет он, усаживая меня обратно на стол. Его руки движутся с удивительной нежностью, когда он помогает мне надеть рубашку и осторожно застегивает ее на груди.

– Я не встречаюсь с Лукой…

– Я знаю. В ином случае я бы убил его, – говорит Роман почти буднично, прежде чем встречается взглядом со мной, на его лице появляется понимание. – Это беспокоит тебя? – спрашивает он, смягчившись, его ладони лежат на моих бедрах. – Потому что я серьезно.

– Я знаю, – шепчу я, отведя его волосы. – Твоя тьма не пугает меня, Роман. Тени окружали меня всю жизнь – мой отец, эта вывернутая наизнанку церковь. Я научилась жить с этим, даже находить с этом утешение. Поэтому я не подпускала Луку слишком близко. Я знала, что ты так отреагируешь, и честно? Я приняла это. Ты не единственный, кто готов пройти по границе между светом и тьмой.

Глаза Романа сужаются, гнев и что-то более глубокое блестит в них. Он сильнее сжимает мои бедра.

– Он прикасался к тебе? – его низкий голос полон опасности.

– Мы целовались, – бормочу я, чувствуя, как напрягаются его пальцы. – Но чтобы тебе стало легче, – продолжаю я, надевая его кольцо обратно на свой палец, – он никогда не получит этого.

Не давая ему времени ответить, я беру его за плечо и толкаю в офисное кресло; он явно приходит в замешательство, когда я отворачиваюсь. Я дотягиваюсь до его телефона на столе, снова стягивая рубашку через голову, прежде чем оседлать его бедра, прижавшись спиной к груди. Я кладу его руки себе на грудь, побуждая сжать ее покрепче.

– Иден…

– Тихо, Роман, – шепчу я, открывая камеру на его телефоне, мое тело прикрывает его лицо от объектива.

Я делаю несколько фото, запечатлевая, как властно держат меня его руки, наши лица скрыты, но интимность момента ясна.

Повернувшись к нему лицом, я вновь надеваю рубашку, перекидываю ноги через его бедра, пока он держит меня, его лицо выражает одновременно раздражение и что-то еще – что-то почти нежное. Я показываю ему фото, и, к моему удивлению, на его щеках появляется легкий румянец.

– Чтобы воспоминания остались подольше, – шепчу я.

Я засовываю телефон ему в карман, моя рука проводит по все еще твердому члену, чувствуя его тепло сквозь штаны.

– Мне надоели уроки, Роман, – шиплю я, – в следующий раз я хочу по-настоящему.

Соскользнув с его колен, я поднимаю свои штаны и белье, надеваю их, пока он смотрит. На его лице – замешательство и неверие.

– Куда ты? – спрашивает он, в его голосе слышны нотки чего-то, похожего на отчаяние.

– На романтический ужин, – вздыхаю я, расправляя одежду, позволяя себе окинуть его взглядом напоследок. – Не то, что мы можем сейчас