Проклятие любви - Элизабет Штольц

— Под цвет твоих глаз, — говорит он, протягивая руку и закладывая цветок мне за ухо.

— Мои глаза серые, не золотые, — поправляю я.

— Они горят золотом, когда ты злишься на меня.

— Тебя действительно стоит распять, знаешь, — парирую я, хотя, признаться, мое настроение гораздо менее мрачное, чем раньше.

— Почему бы не сказать мне, что ты на самом деле чувствуешь? — усмехается он.

Сосредоточься, Шэдоу. Он всего лишь пытается завоевать твою любовь, чтобы снять это проклятие.

— Как насчет четвертования? Повешения на городской площади? — предлагаю я. — Или, по крайней мере, я бы хотела запустить в тебя парочкой помидоров. Может, стукнуть тебя по голове капустой. У тебя случайно нет запасного требушета7? Я бы хотела запустить целую армию капустных снарядов в твой дурацкий замок.

Он смотрит вверх на деревья и говорит:

— Капустный ливень определенно расстроил бы мою сестру. Она бы никогда этого не ожидала.

Я следую за его взглядом вверх и вижу ряд горящих фонарей, мерцающих вдоль ветвей над головой, все они освещают путь к двери, вырезанной в стволе дерева, которая, кажется, терпеливо ждет нас в конце тропы.

— Ты сказал, что привел меня сюда, чтобы уберечь от нее? — спрашиваю я, но Августин не отвечает. Вместо этого он берет меня за руку и тянет вперед, но наши шаги прерываются звуком, доносящимся из зарослей.

Сначала я думаю, что это тень или призрак тьмы, пришедший выгнать нас из леса. Но это женщина. Ее черты трудно различить под полуночными одеждами и черным капюшоном. Но ее глаза определенно видимы, они горят янтарным ярче любой смолы в лесу.

— Диер хейст якки сар ас8, — говорит она, снимая капюшон, открывая корону, сотканную из сосновых шишек, окунутых в блестки, и лепестков первобытного примула, которая покоится на горе густых каштановых волос. Она должна быть каким-то божеством, возможно, низшим демоном, судя по ее шелковисто-гладкому голосу и этим интенсивным глазам, которыми она меня изучает. По крайней мере, она точно не человек. И все же ее голос кажется таким знакомым.

Августин не вздрагивает. По крайней мере, не так, как я. Он выглядит привыкшим к тому, что странные женщины материализуются из ниоткуда. Я же почти спотыкаюсь о корень от страха, или споткнулась бы, если бы он не схватил меня за талию и не прижал к реальности, сжав мои бедра. Жар заливает мои щеки.

К первой присоединяется еще одна незваная гостья, когда я отталкиваю его. Она такая же загадочная, как и ее сообщница, прекрасный призрак в темных развевающихся одеждах с глазами холодными, как снег. На ее голове корона из замерзших фракталов, скрепленная кружащимися серебряными лепестками, запертыми во льду, их края острые, чтобы перерезать горло.

— Сжи ун, эскути аскари мар тасунни9, — мягко говорит она нам, позволяя ветру унести свои слова.

— Хейя сар нак сели10, — отвечает Августин с королевским кивком. Мое сердце почти перестает биться от звука его баритона и того, как эти слова так легко слетают с его языка. Мне следовало бы впечатлиться тем, что он знает другой язык, но правда в том, что я больше думаю о том, что еще может делать его язык.

Прекрати, Шэдоу. Он монстр, помнишь?

Женщины уходят в деревья, только чтобы появиться снова через мгновение, ведя за собой третью женщину, чья корона сплетена прямо из неба. Ее ободок слоится из облачного пуха и покрыт замерзшими каплями дождя, переливающимися авроровым светом. И еще ее волосы напоминают мне поле солнечных цветов весной.

— Что происходит? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Потому что даже в этом проклятом теплом лесу мои кости умудряются дрожать, когда я нервничаю.

— Шэдоу, познакомься с Королевами Урожая, — говорит Августин, указывая на незнакомок. Женщины кивают. — Они поклялись кровным договором защищать тебя, а в обмен я поклялся защищать их лес и все, что в нем обитает.

— Защищать меня от королевы? — Я смотрю на них в благоговейной тишине, каждая молекула моего тела гудит, будто меня подпитывают огнем и бензином. Если бы я хоть немного понимала, о чем, черт возьми, он говорит, возможно, я бы перестала дрожать.

Его глаза мягкие, как тающие ледники, с серебряными прожилками слез. Вид его так душераздирающе, мучительно красив и даже немного извиняюсь, что мой страх рассеивается, как ветер.

— Мне жаль, что я поставил тебя в такое положение, — говорит он, опуская голову в стыде. — Мне следовало держаться подальше. Мне следовало остаться в стороне.

Я сдерживаю желание растаять в его объятиях, в его голосе, в тепле, исходящем от его тела. В этом месте есть что-то такое знакомое, такое вневременное, такое манящее, что у меня начинает кружиться голова от эйфории.

— Ну, по крайней мере, ты способен на чувство вины, — шепчу я.

Он протягивает руку и снимает рубиновое кольцо с моего безымянного пальца и рассматривает его.

Подождите, почему я носила кольцо?

Я не соглашалась ни за кого выходить замуж.

— Ты должна слиться с окружением, если хочешь остаться здесь незамеченной, — говорит он.

— Оставаться здесь? — спрашиваю я, моргая на сверкающий драгоценный камень в его руке. — Оставаться здесь насколько долго? Подожди, ты говоришь, что намереваешься оставить меня здесь с… ними? — Я указываю на трех закутанных в плащи женщин, все еще стоящих через поляну, которые наблюдают за нами, как безмолвные статуи.

— Они не такие острые на вид, как кажутся, — отвечает Августин, рассеянно проводя пальцем по острым зубцам кольца. Мой рот открывается в протесте, когда он кладет кольцо обратно мне в руку. Я смотрю на маленькие драгоценные камни, вставленные в каждое ребро, замечая, что каждый из них глубже и пропитан кровью больше, чем предыдущий. Все камни соединяются в центральный, который сияет так, будто его украли прямо из ядра вселенной.

— Это было кольцо твоей матери, — говорит он.

— Моей матери? — выдавливаю я.

Он кивает.

— Боюсь, моя сестра может отслеживать этот предмет. Для дополнительной безопасности лучше, чтобы ты положила его. Лес пока сохранит его. — Он кладет руки мне на плечи и добавляет: — Я обещаю, что верну его тебе, когда все это закончится. Клянусь своей жизнью. — Его дыхание касается моих губ.

Кольцо моей матери?

Я медленно кладу кольцо на землю, только потому, что он так на меня смотрит. Затем я молча наблюдаю, как ближайшая лиана отрывается от почвы и обвивается вокруг кольца, утаскивая его под землю.

Августин внимательно смотрит на меня, будто ожидал, что я расплачусь над этим куском ювелирки