Сокол - Весела Костадинова

— Что поделать, — сурово покачал головой Всеволод. — В аппаратных интригах, родная, ты полный ноль, так что оставь это тем, кто в этом понимает.

— Это меня сейчас только что вы дипломатично дурой назвали, да? — насмешливо приподняла она бровь.

— Отсутствие опыта не делает тебя дурой, — тут же возразил Всеволод. — Ты привыкла к другим войнам, а здесь…. Права — клоповник. Вот сейчас и проведем операцию по дезинфекции.

Лия коротко вздохнула.

— Думаете, Роман как-то к этому всему причастен?

— Нет, — покачал головой Всеволод. — Увы, дочка. К тому говну в которое вы с Вадимом влипли, Ромка руку не прикладывал — коротковаты они у него для такого. Тут действовала более организованная, слаженная и опытная группа, у которой рука набита в таких делах. И след тянется далеко за пределы дома Вадима….. Вы ведь это уже и сами поняли. Да?

Громов молча кивнул. Лия, вздохнув, тоже.

— Помочь в этом вам не смогу, — Всеволод положил тяжелую руку на плечо женщины, — но Шилова пока попридержу на контроле. А уж как Еська старается — любо дорого посмотреть. Золотая сиделка, не иначе. Хоть какое-то развлечение для меня. А ты сейчас, Лия, сосредоточься на другом. Думай, как ты можешь быть связана со всем этим. Сдается мне, дети, что в этом разгадка и есть. Не в настоящем копайтесь, а в прошлом. Вадим? — обратился он к задумчивому Громову.

— А?

— Сходи за кофе, будь другом. Так-то мне нельзя, но ты ж врач, можешь разрешить….

Лия ожидала чего угодно на такое обращение, но только не того, что Громов послушно развернется и выйдет из палаты.

— Научите меня так, Всеволод, — пробурчала она, оглядываясь на хлопнувшую дверь.

— Зачем? — ухмыльнулся старик. — Ты тоже можешь… если захочешь.

Лия поморщилась и махнула рукой, снова обнимая его за плечи.

— Зря отмахиваешься, — внезапно сурово отстранил ее Всеволод. — Присмотрись к мальчишке.

Лия фыркнула.

— Не хочу.

— Лия, достаточно, — голос Всеволода стал стальным. — Сколько можно? Семь лет прошло…

— И что? — пожала она плечами. — Думаете, это что-то меняет?

— Голову себе поменяй!

— Всеволод, ну пожалуйста…. Не заставляйте меня… ну нет у меня внутри ничего. Пустота только. Ничего я не чувствую…. Где Андрей и где все остальные… Громов и рядом не лежал… да и ему это на фиг не сдалось, к счастью, — она поморщилась. — Эгоистичный, самолюбивый сукин сын с замашками царя. Кстати, это он меня так отделал, если что. Лично.

— Я знаю, — вздохнул старик. — Вы оба ошиблись, дочка. Ошиблись страшно и трагично. Ты защищала принципы, а он — семью. Сейчас ты исправляешь свою ошибку, а он — свою. Лия, он ведь хоть и злился, но без внимания тебя не оставил. Знал ход лечения, планировал после помочь с реабилитацией. Он не садист. Но кто из нас, девочка, не пойдет на все ради семьи и детей? Я бы сделал тоже самое…

Всеволод снова тяжело вздохнул. Хотел что-то сказать еще, но в палату снова вернулся Вадим, поставив перед стариком картонный стаканчик.

— Кофе не дам, горячий шоколад — пожалуйста, — коротко заметил он.

— Садист, — пробурчал Всеволод, но скорее в шутку.

— Держи, — Громов поставил второй стакан перед Лией, — вся синяя, как курица.

Резник тихо прыснул, пряча лицо за стаканом.

33

— Лия! — голос Вадима вырвал ее из воспоминаний.

— Что? — она тряхнула головой, перекладывая вилку в левую руку — от правой все еще толку было не много. Адриана, поцеловав отца умчалась в свою комнату, а вот Маргарита сидела тихая, как всегда.

И только сейчас Лия вдруг ясно осознала, что вот уже несколько дней подряд завтракает, обедает и ужинает вместе со всей семьёй, а не отдельно, на кухне, как это было раньше, словно граница, когда-то чётко проведённая, стерлась сама собой, без слов и решений. Она даже не могла точно вспомнить, в какой именно момент это произошло — не было ни приглашения, ни объяснения, ни внутреннего сопротивления, всё случилось так, словно её просто незаметно включили в этот уклад, и она, к собственному удивлению, приняла это как данность.

Теперь она сидела за общим столом и исподволь, не привлекая внимания, наблюдала, как Громов разговаривает с дочерями, как меняется его голос, когда он обращается к ним, как суровость привычно отступает на второй план, уступая место мягкости. Как смеется над лопотанием Адрианы, как прекращает назревающие конфликты. Как снова и снова пытается говорить с Маргаритой, хоть и по-прежнему натыкается на односложные, скупые ответы. Видела, как его это задевает, но он отступает, отходит, не проламывая стену. Иногда Лия перехватывала взгляды девочки, обращенные на нее и едва заметно улыбалась ей в ответ — бережно охраняя их тайну. В глубине души понимала, что рано или поздно Вадим узнает о их побегах в мастерскую Алисы, знала, что будет сложный и тяжелый разговор, но оттягивала его, прикрывая спину маленькой, хрупкой Маргаритке.

И все больше удивлялась таланту девочки, явно унаследованному от матери. Они почти не разговаривали, только сидели рядом и молчали. И удивительно тепло было от этого молчания. А сегодня впервые Маргарита, устав от работы, позволила себе положить голову на плечо Лие.

Та не дернулась, не вздрогнула. Только осторожно приобняла девочку за плечи, укрывая пледом, который стащила из своей комнаты. Марго прикрыла большие карие глаза, а Лия прислушивалась к стуку дождя по металлической крыше мастерской, понимая, что совсем скоро станет настолько холодно, что без растопленной печки работать здесь Марго будет невозможно.

Как же ей хотелось понять, узнать, что именно тяготит эту девочку, что скрывают её большие, слишком умные для детского возраста глаза, почему она иногда замирает, словно собираясь сказать что-то важное, выстраданное, и вдруг обрывает себя на полуслове, так и не выдавив из горла ни единого звука, будто между мыслью и речью у неё стоит невидимая, непреодолимая преграда.

А ночью иногда Марго вдруг начинала ходить по своей комнате пока Вадим не заходил к ней, не укладывал ее обратно, что-то едва слышно напевая на ухо. И она успокаивалась, затихала, заворачивалась в одеяло и засыпала снова.

Знал ли Громов, что Алия слышит эти ночные приступы? Даже если и знал — ничего не говорил, не комментировал и не объяснял. Их отношения за эти дни вообще стали ровными, но почти безликими. Обещание свое он сдержал, больше вечером и близко не подходил к дверям ее комнаты. А если случайно пересекались в бассейне — мог улыбнуться, мог осмотреть ногу и уходил, давая ей возможность спокойно плавать и отдыхать.

За столом тоже разговаривали мало,