Сердце и надежда - Александра Бэнкс

— Как хочешь. Но кому-то из нас всё-таки стоит поспать.

Он снова плюхается на бревно, плотнее закутываясь в куртку. При всех ужасах, что он видел и пережил, он самый уравновешенный из нас. По крайней мере, как мне кажется. Он поднимает с земли ветку, покрытую снегом, и начинает ковыряться в костре. Искры взлетают вверх, сверкают и гаснут в ледяном воздухе.

Единственные звуки вокруг — пение ночных птиц и тихое шуршание чего-то среди деревьев.

Мак вздыхает, и я отрываю взгляд от пламени, поворачиваясь к нему. Лицо, как всегда, ничего не выражает.

— Что у тебя там в голове крутится, Маки?

— Ничего.

Я поднимаю бровь, и он улыбается — вяло, одним уголком рта.

— Просто посчитал, сколько дней осталось.

В горле внезапно встает ком.

Когда Мак уходит на очередную ротацию — это всегда тяжёлый день. Каждый его отъезд — как ставка в игре, в которую я не хочу играть, но отказаться не могу.

— Сколько? — спрашиваю я, и каждое слово даётся с трудом.

— Одиннадцать дней, — отвечает он и снова тычет палкой в огонь, будто тот виноват в его отъезде.

— Блядь.

— Ага.

— Когда ты уже бросишь всё это дерьмо?

— Мне нравится моя работа. И чё-то я не вижу, чтоб какая-нибудь городская девочка приехала и спасла меня.

Я замираю и встречаю его взгляд. На лице — наглая ухмылка. Я бью его в плечо. Он заливается хохотом, запрокидывая голову.

Да пошёл ты, Мак.

Просто пошёл ты.

— Ты только вернись, слышишь? — выдыхаю я почти шёпотом.

— Обязательно, блядь, Ридси, — подмигивает он.

Я закатываю глаза, но перед глазами всё плывёт, и я едва сглатываю, чтобы не задохнуться от того, что его слова оставили внутри.

Позади меня раздаётся рёв — стадо Хадсона бушует, пока мы спускаемся с горы и направляемся к базовому лагерю. Два больших белых шатра, которые мама ставит каждый год, уже стоят возле Шевроле Гарри. По лагерю снуют фигуры, замирая и наблюдая, как мы гоним скот всё ближе. Наверное, мама снова кого-то из подруг затащила помогать.

Мы первые. Команды Хадсона и Гарри, похоже, ещё спускаются. Мак кричит сзади, голос севший от недельных перегрузок — у меня такой же. Магнет поддаётся лёгким движениям ног, змеёй скользит по склону — я стараюсь не дать скоту понестись. Только этого нам не хватало — чтобы стадо унеслось прямо на маму. Хотя лагерь совсем рядом, темп у нас такой, что кажется — ещё километры до него.

Вдруг воздух разрывают крики. Чэнси несётся по склону рядом со стадом Гарри. С виду — их скот срывается вслепую вниз по горе.

— Блядь! Мак?

— Вижу!

— Кёрли, держи стадо!

Мак и я срываемся в галоп к Гарри и Чэнси. Шляпа слетает с головы, кувыркаясь по снежной траве. Стадо в панике, а ругань старика Гарри слышна даже отсюда. Его люди отстают, не справляясь с ландшафтом, и он один, как Дон Кихот, пытается остановить этот бешеный поезд.

Я подстёгиваю Магнита, его уши прижимаются — тысяча с лишним фунтов чистой мощи подо мной мчится вперёд. Через секунду Мак равняется со мной. Мы перехватываем стадо, и Гарри смотрит на нас — смесь облегчения и ярости в его взгляде. Потерять контроль над скотом — это удар по самолюбию, я знаю.

— Но-о-о! — кручу Магнита, заставляю его двигаться резкими, точными рывками, виляю из стороны в сторону, пока вожаки не сбавляют темп. Адреналин пульсирует в жилах, я хватаюсь за луку седла, держусь. Магнит понижается в корпусе, резко поворачивает то в одну, то в другую сторону. Мак и его кобыла работают с другого края, у головы стада.

Миллион рывков и изгибов спустя — стадо снова на шаге. Гарри подскакивает к нам, Чэнси в пене и грязи до самых скакательных суставов.

— Я справлюсь, сынок, — бурчит Гарри.

Самое близкое к «спасибо», что я когда-либо от него слышал. Я киваю, сдаю ему позицию. Один из его парней меняет Мака, и мы возвращаемся к нашему стаду, по пути подбирая мою шляпу.

— Думаешь, это волки?

— Скорее всего. Гарри расскажет, как вернёмся.

Из-за всей этой суматохи мы уже почти у лагеря. Мама стоит, скрестив руки, перед главным шатром. Она всё видела. Порой я задаюсь вопросом — волнуется ли она когда-нибудь за Гарри? Они оба всегда излучают уверенность, партнёрство. Но с нашей работой… Она же должна переживать. Гарри ведь уже не мальчик.

Когда скот загнан, и несколько парней остаются на посту, я подскакиваю к шатру и спрыгиваю с лошади. Как только ноги касаются земли, из груди вырывается долгожданный выдох — тот самый, что я сдерживал с момента, как мы покинули дом.

Господи, как же хорошо быть почти дома. Почти на финише.

Воздух вдруг приносит запах клубники.

Моё воображение, перегруженное тоской по Руби.

Или, скорее всего, мамины пироги.

И всё же тоска по Рубс накрывает волной. Глубокой, до боли в груди.

— Мам, — подхожу, обнимаю её.

— Привет, мой мальчик. Тяжёлая неделя?

— Можно и так сказать.

— Сейчас всё окупится. — Она подмигивает, а у меня на лице появляется вопрос.

Что это ещё значит?

— Гарри развлекается? — спрашиваю я, но мама лишь смеётся.

Только радость в её глазах как-то не до конца настоящая, взгляд скользит в сторону. Да, она беспокоится. Но как только Гарри подводит Чэнси и останавливается рядом, она просто смотрит на него и улыбается.

— Привет, любимый.

Он снимает шляпу, спрыгивает с седла, бросает поводья, обнимает её без слов и прижимает к себе, зарываясь лицом в её волосы. Я проборматываю «извините» и отхожу, выискивая Мака.

— О, Рид? — зовёт мама, я оборачиваюсь.

— А?

На её лице — волнение, почти детское:

— Ты первый в шатёр, ванна уже готова.

— Правда? Спасибо. — Снимаю шляпу и откидываю полог. Внутри, как всегда, деревянная ванна по центру, ковры вокруг, справа — стол с едой. Самая любимая часть сбора скота каждый год.

Но стоит мне взглянуть на другую сторону палатки, и я замираю.

Сердце вылетает из груди. Шляпа падает из рук на пол.

А её улыбка озаряет всё вокруг, когда она бежит ко мне.

Руби.

Я едва успеваю устоять, когда она пересекает шатёр в два счёта и прыгает мне на бедра. Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Хоть что-нибудь. Но слова не приходят, я просто качаюсь под весом её тела, обвившего меня, когда она врезается в меня всем сердцем. Руки в моих волосах. Губы на моих.