Иномирная акушерка ее величества - Юлия Зимина

— Ваше величество, — начал он, и в Зале повисла относительная тишина. — Мы все, безусловно, безмерно рады, что ее величество императрица вернулась из храма в добром здравии. Но… позвольте выразить крайнюю обеспокоенность совета. С незапамятных времен, со дня основания нашей великой династии, императоры свято следовали закону: покои правителя и его супруги должны находиться раздельно.

Старый лис не говорил прямо «вышвырните ее обратно», он юлил, хитрил, обволакивая свои требования паутиной традиций.

— Этот закон был создан нашими мудрыми предками не просто так, — продолжал вещать Веймар. — Он символизирует баланс. Уединение правителя необходимо для кристальной ясности ума и принятия важнейших государственных решений. Нарушая этот священный порядок, мы рискуем навлечь гнев предков. Возможно, ради благополучия империи и соблюдения законов, было бы правильнее… вернуть ее величество в ее законный дворец? Ведь когда всё идет по законам — тогда всё в империи будет правильно и стабильно.

Едва он закончил, за его спиной тут же поднялся еще один советник — дородный, краснолицый министр финансов, чья дочь в свое время тоже метила в постель императора, но проиграла Реджине.

— Я полностью разделяю опасения глубокоуважаемого лорда Веймара! — басовито, с деланной тревогой поддержал он. — Ваше величество, империя держится на незыблемых устоях. Народ смотрит на вас! Если правитель начинает пренебрегать вековыми традициями ради… кхм… личной привязанности, это может быть истолковано как слабость. Как чрезмерная зависимость от супруги. Мы лишь просим вас проявить присущую вам мудрость и восстановить исторический порядок вещей!

Олден не проронил ни слова.

Его тяжелое, ледяное молчание давило на совет так, что я почти слышал, как трещат их хребты под этим незримым гнетом. Но жадность и приказы вдовствующей императрицы были сильнее страха, и советники, перебивая друг друга, продолжали кудахтать, пытаясь и дальше переубедить правителя.

В этот момент, сквозь пелену своей злости, я вдруг вспомнил Лизу. 

Интересно, что бы она сейчас сказала, услышав этот лицемерный бред? Скорее всего, презрительно фыркнула бы, подперла бока руками и выдала такую хлесткую, саркастическую фразу, от которой у этих напыщенных старцев случился бы коллективный инфаркт. Одно только воспоминание о ее зеленых глазах, о том, как она вчера ночью жарко и самозабвенно отвечала на мой поцелуй, заставило мое напряженное тело на секунду расслабиться. Лиза была настоящей. Искренней. В отличие от всего этого сброда в расшитых мантиях.

Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность.

Советники продолжали говорить и говорить, переливая из пустого в порожнее слова о долге, традициях и необходимости немедленного возвращения Аэлины в ее дворец.

И вдруг этот балаган прекратился.

— Довольно.

Слово было сказано негромко. Но в нем звенела такая сокрушительная мощь, что голоса в Зале Совета оборвались мгновенно.

Олден медленно, по-хищному подался вперед.

— Замолчите, — уже громче, с леденящим душу рыком приказал император.

Я едва заметно, хищно усмехнулся одним уголком губ. Ну вот и всё. Игры в демократию закончились. Я прекрасно понимал, что сейчас будет. И вот тут-то начнется настоящее представление.

— Вы пришли сюда, чтобы давать мне советы, ссылаясь на законы и древние устои, — голос Олдена зазвучал уверенно и донельзя угрожающе.  — Вы правы. Вы — мои советники. Но сегодня… именно я дам вам совет, к которому вам всем лучше прислушаться очень и очень внимательно. 

Я буквально физически ощутил, как лицемерные старики за дверью опешили. Подобных речей от своего всегда сдержанного императора они еще ни разу не слышали.

— Вы говорите мне о законах предков, — продолжил Олден, вставая с трона. Послышался глухой, размеренный стук его шагов. Он спустился к ним. — Вы смеете указывать мне, где должна спать моя законная супруга. Но, видимо, забыли одну простую, непреложную истину. Власть предков давно истлела в их гробницах. А перед вами стою я. Живой правитель этой империи, — он сделал паузу, позволяя смыслу слов дойти до каждого. — Законы и традиции призваны служить императору, а не император — традициям! — хлестко, как удар кнута, припечатал Олден. — Если древние устои больше не отвечают моим требованиям, значит, они будут уничтожены и переписаны мной лично! И только мне решать, как поступать в моем собственном дворце. Моя супруга останется в моих покоях. Навсегда.

Никто не посмел издать ни звука.

— Вы высказались, — голос правителя понизился до зловещей интонации, таящей в себе смертельную угрозу. — Я вас услышал. И принял свое решение. А теперь запомните: если я еще раз, от кого-либо из вас, услышу сомнения в правильности моих действий…  Я забуду о вашем статусе и былых заслугах. Кара будет быстрой и  безжалостной. Я понятно выразился?

Несколько десятков голосов вразнобой, срывающимся, заикающимся шепотом пробормотали слова покорности и согласия.

Олден умело, виртуозно заткнул им рты. Показал, кто здесь настоящий хозяин, а кто — лишь прислуга с громкими титулами.

— А теперь — оставьте меня, — холодно бросил император.

Я расправил плечи, чуть приподнял подбородок.

Из дверей показались первые советники. Они были растеряны, раздавлены. На их лицах читался шок, они молчали и только испуганно хлопали глазами, не понимая, что сейчас произошло. А затем вся эта толпа, шелестя своими дорогими одеяниями, неспешно, сгорбившись, словно побитые собаки, потянулась к выходу по коридору, не проронив ни единого слова. Проходя мимо меня, они старательно отводили взгляды, страшась даже посмотреть в глаза главе императорской стражи.

Выстоял. Олден выстоял этот мощный натиск.

Я смотрел им вслед и понимал: это только начало. Вдовствующая императрица в своей ссылке просто так не сдастся. Но теперь мы готовы к войне и проигрывать не намерены!

40. Отчаянные меры

Сумерки медленно, словно нехотя, опускались на изумрудную резиденцию. За высокими окнами роскошной гостиной один за другим вспыхивали желтоватые огни садовых фонарей, разгоняя наползающую с озера темноту, но внутри царил беспросветный, давящий мрак. И исходил он от одной-единственной женщины.

Вдовствующая императрица застыла у стрельчатого окна. Ее спина была напряжена до предела, напоминая натянутую тетиву лука. В тонких, унизанных драгоценными перстнями пальцах она с нечеловеческой яростью сжимала небольшой лист бумаги — тайное послание, которое всего несколько минут назад доставила почтовая птица из столицы.

Напряжение, повисшее в воздухе, давило на плечи. Реджина, замершая в нескольких шагах за спиной свекрови, боялась даже пошевелиться. Она прекрасно чувствовала ту испепеляющую ауру ненависти, которая волнами исходила от императрицы-матери. Наложница понимала: из