Внутренний дворец - Мария Владимировна Архангельская

– А ничего хорошего там не происходит, – хмуро сказал принц. – Говорят, если государь добродетелен, то всё устраивается само собой и дела идут своим чередом. А раз не идут – значит, государь не добродетелен? И при чём тут тогда я?

– Кто говорит? – вздохнула я.

Вот уж не было печали, утешать его высочество в его обидах на родителя.

– Да все. И священные книги, и философы. – Тайрен полузакрыл глаза и произнёс, явно что-то цитируя: – «Когда в мире множатся запреты, тогда в народе становится больше сирых и убогих. Когда в народе множатся орудия войны, тогда и сгущается мрак над дворами и царствами. Когда среди людей появляется много хитроумных и многознающих, тогда и перестают случаться чудесные вещи. Чем строже указы и методы, тем больше воров и разбойников. Вот почему мудрый говорит себе: я освобождаюсь от стремления совершать, и люди сами собой меняются к лучшему; я стремлюсь к тишине и покою, и люди сами собой приходят к порядку; я не ведаю делами управления, а люди сами по себе обретают достаток; я освобождаюсь от привязанностей и страстей, и люди сами собой обретают простоту и естественность»[7].

– Ну-у… – снова протянула я. – Как философское учение, в частной жизни, оно, может, и неплохо. Не лезь к другим, занимайся собой. Но если речь идёт о реальном управлении государством… Все те, кто рассуждает, что якобы можно создать идеальный порядок и тогда всё пойдёт само собой, не учитывают одного – человеческой природы.

– По-твоему, человеческая природа препятствует порядку?

– А разве нет? Дети пытаются отбирать друг у друга игрушки раньше, чем начинают ходить и говорить. Никто их этому не учит, сами доходят до этого. Отсутствие воровства, грабежей и разбоя возможны лишь в том случае, если вообще нет собственности и всё считается общим.

– Вот! Именно так и жили в древности. А потом люди всё начали усложнять, следовать своим страстям, утратив простоту, и всё стало портиться.

– И это было неизбежно. Потому что там, где всё общее, не может быть достатка. Как только появляется избыток чего-либо, тут же появляются желающие присвоить его себе. И присваивают. И начинается расслоение – одни становятся богаче, другие беднее…

– Говорят, на южных островах, откуда привозят экзотических птиц и розовое дерево, в избытке плодов, но местные дикари живут в бедности…

– Ключевое здесь – «в бедности», ваше высочество.

– Однако они как-то сохраняют свою бедность.

– И своё дикарство. Там ведь нет государств, не так ли?

– Нет. Они живут племенами. Как горцы за западными перевалами.

– Вот то-то и оно. Считать всё общим могут дикари. Но… – Я немного подумала, как сформулировать свою мысль, если не знаю, как по-местному будет «общество» и «частная собственность». – Как только люди перестают быть дикарями, они начинают считать своё имущество – только своим. И стремиться к его преумножению. Тем или иным способом. И появляется необходимость в законах, которые ограничивали бы эти способы. Не грабежи появились от того, что возникли законы, а законы возникли, когда появились грабежи!

– Ты говоришь совсем как легисты. – Тайрен придвинулся ближе и опустил руку в воду. – Твой учитель, часом, был не легист?

– А кто это, ваше высочество?

– Философы, которые утверждают, что человек дурён по самой природе своей, и заставить отказаться от зла его можно только твёрдым надзором и жестокими наказаниями.

– Жестокости я не люблю. Так что я не легист.

– Но ведь ты утверждаешь, что воровство и разбой в природе человека, разве не так?

– Но и милосердие, и щедрость, и сострадание тоже в природе человека! Человек – существо противоречивое. Он может быть и хорош, и дурён. И это может быть один и тот же человек.

– То есть наказывать не надо?

– Почему же, надо, но во всём следует соблюдать меру. Не надо относиться к человеку как к преступнику, пока он ещё ничего не совершил. Подавляющее большинство людей всё же не преступники. Но и искушать вседозволенностью тоже не стоит. – Я сделала паузу, ожидая очередного вопроса, однако принц молчал.

Я подняла взгляд. Тайрен смотрел на моё лицо, точнее, на мои губы. И меня как-то внезапно бросило в жар, когда я увидела этот горящий взгляд.

– Вседозволенность… Преступления… – проговорил Тайрен. – Небо, на какую ерунду мы тут тратим время!

Он внезапно рывком прижал меня к себе и крепко поцеловал. Так внезапно, что все мысли вылетели у меня из головы, я смогла только испуганно упереться ладонями ему в грудь в инстинктивной попытке вырваться. Ага, чёрта с два. С таким же успехом можно было разжимать объятия каменной статуи. Он просто продолжал меня целовать и разжал руки, лишь когда я издала протестующий звук. Я поспешила отодвинуться, больше не обращая внимания на льющуюся рядом воду.

– Тальо, – произнёс он и попытался коснуться ладонью моей щеки, но я отпрянула. Пару мгновений мы молча смотрели друг на друга. – Я разочарован, – холодно произнёс наконец Тайрен и поднялся. Я моргнула, не зная, что сказать. – Можешь остаться здесь, если хочешь. Но не беспокойся, больше я тебя не потревожу. Забудь обо всём. – Это прозвучало как требование подписки о неразглашении.

Ответа он, впрочем, дожидаться не стал, а резко развернулся и вышел, оставив меня в состоянии растерянности и даже немного чувства вины.

14

Когда топорище ты рубишь себе,

Ты рубишь его топором.

И если жену избираешь себе —

Без свах не возьмёшь её в дом.

Когда топорище рублю топором,

То мерка близка, говорят.

Увидел я девушку эту – и вот

Сосуды поставлены в ряд!

Ши цзин (I, XV, 5)

И действительно, после этого принц исчез. Нет, конечно, он продолжал обитать в Светлом дворце, и до меня долетали слухи о его похождениях: он с друзьями отправился на охоту, он пригласил прямо во дворец певичек, чем в очередной раз вызвал гнев отца, он выиграл в конное поло… Но рядом со мной он больше не появлялся, и спустя неделю я уверилась, что это действительно конец. Конец так и не состоявшегося романа.

И, странное дело, я почувствовала грусть, хотя ещё совсем недавно думала, что обрадуюсь. Как бы там ни было, а Тайрен был единственным человеком, с которым можно было поговорить на действительно серьёзные темы. Патриархальный мир давал так мало пищи для женского ума, во всяком случае, если ты не богатая аристократка, и в этих условиях принц-наследник как-то незаметно